Валентин любит троицу

Куромаку ясно помнил, как его пробирало в дрожь от одного упоминания этого праздника. Все началось тогда. В День святого Валентина, в первом классе старшей школы, когда он впервые оступился и позволил руководить не холодному и расчётливому мозгу, а импульсивному, трепещущему и нерациональному сердцу, которое знало истинные желания. Старшая школа, 14 февраля и куча целующихся в школьном коридоре влюблённых парочек. Три фактора, из-за которых Куромаку всеми правдами и неправдами вымаливал остаться дома. Однако теперь он стоит рядом со своей сестрой. Девушка, чуть ниже Куромаку, с длинными серыми волосами, собранными в низкий хвост, круглыми очками и тёмными глазами старательно пыталась их впихнуть, хотя ящик уже разрывался от переполняющих его открыток. Куромаку на всякий случай сделал шаг в сторону. — Бог любит троицу, — вот что сказала Куромаку его старшая сестра, пока засовывала в почтовый школьный ящик три розовые валентинки, аккуратно вырезанные в форме сердец. — Поэтому ты решила заарканить сразу троих парней? — с каким-то недоверием глянул он на неё из-под очков. — С кем-нибудь да повезёт, — пожала она плечами. — А если нет, то у меня в любом случае есть подруги. Не велика потеря. — Саян, это тупизм, — сощурился Куромаку. — В целом весь этот валентиновский фарс — сплошной цирк для влюблённых подростков, которым, очевидно, драмы в телевизоре не хватает. Саян ткнула брата в плечо, и они вместе ушли от битком наполненного исписанными чувствами открытками почтового ящика к своим классам. Куромаку, у которого в глазах рябило от конфетно-розовых букетов, встречающихся на каждом шагу у каждого второго человека, окинул взглядом коридорные шкафчики. Многие из них были украшены где-то криво, где-то бережно вырезанными сердцами, наклейками с купидонами и розовыми бумажными гирляндами. И каждый такой шкафчик хранил в себе, возможно, детские, инфантильные, но самые искренние чувства. По всей старшей школе витал сладковатый запах романтики и разбитых сердец, когда той самой группе «неудачниц и инцелов» даже друзья не подарили никакой валентинки. Куромаку их даже было почти жаль. Однако всё-таки нет. Потому что и сам ни на один праздник не получал даже самой маленькой открытки. Казалось, это должно было огорчить — во всей школе нет ни одного человека, которому он был хотя бы симпатичен. Но по большому счёту было плевать. — Столько мороки ради одного дня... — Зато какого, — улыбнулась Саян, по пути поздоровавшись ударом в кулак со своим другом. — Ха! Это какого? — усмехнулся Куромаку, чуть опередив сестру и идя спиной вперёд. — Такого, когда продавцы шоколада на дому срубят больше всего денег в канун праздника? — Такого, в который ты можешь написать свои чувства тому, кому хочешь, а добрые почтальоны их доставят адресату, — хмыкнула она. — Если я захочу, то выскажу любимому человеку свои чувства в лицо, а не стану прятаться за сердечками и купидончиками. — Иногда легче сказать тому самому человеку то, что у тебя внутри, анонимно, чем прямо, — Саян с понткнувшими глазами взглянула в лицо брата. — Может, и тебе стоит попробовать? — Попробовать? — переспросил непонимающе Куромаку. — С кем? Кому? И зачем. — За тем, что от тебя сквозит завистью. — Какой еще завистью, Саян? — Откуда я знаю? — ухмыльнулась она. — Я это просто чувствую. Старшая, как ни как. А на этот вопрос ты сам должен ответить. Саян завела серую прядь за ухо, схватила щёки брата и повернула голову опешившего 1 Куромаку в сторону. — И, кажется, ответ может быть совсем рядом. Будь бдительнее, братик. Он приоткрыл рот, воздух застрял в горле, а невозмутимость металлических глаз заколебалась ясным огнём чего-то странного, необычного и дрожащего. У входа в класс стояла компания из шестерых его друзей. Двое из них с разнообразием в ругательствах о чём-то горячо спорили, пока другой качал головой и закатывал глаза. К нему подошла девушка, переминающаяся с ноги на ногу и лично вручила ему валентинку. И чуть дальше, отчуждёнее, стоял его лучший друг, весело шепчущийся с подругой. Куромаку лишний раз позволил себе задержать взгляд на необычных для парня длинных, точно небесных волосах. В солнечном свете они отливали внеземным бриллиантом, выглядели чересчур роскошно. Внезапно поймав себя на мысли, что глядит в их сторону по собственным ощущениям больше минуты, он опустил глаза в пол, сумбурно поправляя очки за оправу. И, кажется, пристальный взгляд не укрылся от чуткости друга. — Четырёглазый! — прикрикнул через коридор он, ласково улыбнувшись. Куромаку тихо улыбнулся, только и смог вытянуть из себя одно единственное: «Ох...». — Бывай, домой без меня иди. Я к подруге, — попрощавшись, Саян с бесстрастным лицом и многозначительным взором потрепала младшего брата по голове. Куромаку цокнул и направился к друзьям. — Мы сейчас открытками мериться будем, — с долей скептицизма объявил Зонтик, когда он подошёл к ним. — Что? Зачем? — Чтобы эго Вару потешить, — выглянула из-за плеча Зонтика их подруга. Клео высунула язык. — Они поэтому с Пиком и спорят. Два горлана с одного каравана. — А о чём вообще спор? — поинтересовался Куромаку у Зонтика. И только тот хотел ответить, как его прервал резкий возглас друга: — Херня — все твои аргументы! — Вару в злости сорвал с себя очки и ткнул средним пальцем Пику в лицо. — Слух, я тебе сейчас лицо сломаю, — прошипел Пик, нагнувшись к нему. — Ты меня не переубедишь, там половина написана либо по приколу, либо тобой. Клео, наблюдая со жвачкой во рту за развернувшейся ситуацией, весело улыбнулась и снова повернулась к обречённо вздохнувшему Куромаку. — Пик считает, что половина валентинок Вару ненастоящие, — объяснил Зонтик, скрестив руки на груди. — В целом, имеет место быть, — согласилась Клео. — Не может у него реально быть сорок штук открыток. Даже Ромео столько не получил. Куромаку только заметил, что Ромео, даже после того как ему вручили очередную валентинку, стоял у шкафчиков подавленный, закусывая ноготь. Оно и понятно. Если Клео оказалась права, и у Вару действительно около сорока открыток, то он в одночасье побил рекорд знаменитого на всю старшую школу ловеласа. Видимо, это немало подкосило уверенность Ромео. — Так, и сколько же у тебя, что ты так убиваешься по количеству бумажек? — спросил Куромаку. — Всего двадцать девять, Куромаку! — воскликнул Ромео, зачесав крашеные волосы и схватив Куромаку за плечи. — Ты понимаешь, что это означает?! — Что в школе двадцать девять девчат, не имеющих вкуса? — непринуждённо бросил Зонтик. — То, что моя популярность падает! — он театрально вздохнул и прикрыл грудь руками. — Ну-у-у... понятно, — усмехнулся Куромаку и обратился к Клео. — А у тебя? Надув шар из жвачки, она одним движением вынула из кармана плоскую розовую стопку валентинок самых разных форм. — Тринадцать, — произнесла она, лопнув пузырь. — На два больше чем в том году. — Одна из них моя, — припухлые губы Зонтика тускло осветила улыбка. — У меня одна. От Клео. Брови Куромаку поползли наверх. Не то чтобы он смутился такому. Зонтик имел рядом замечательную подругу. Клео действительно была хорошей девушкой: помогала, выслушивала, смеялась и поддерживала. Со стороны и правда много кому казалось, что они пара. Но Зонтик был ещё также лучшим другом Куромаку. И ему-то он рассказал первому то, что говорят самым близким, самым дорогим и самым доверительным людям. Куромаку не верил в веру человека в другого человека, равную ста процентам. Но в тот момент, когда глубокие, будто летнее небо, глаза сверкали острым стеклом от переполняющих их слёз, а губы Зонтика молили у него прощения за признание, Куромаку вдруг понял. Ему верят в абсолютной степени. На те самые сто процентов. Ему в руки не побоялись вручить целую жизнь, хрупкую, полную ещё не сбывшихся желаний и целей. Которая могла безвозвратно разбиться в дребезги, если бы Куромаку не был тем самым человеком. Тем, кому Зонтик тихо-тихо, с разрывающей изнутри бурей, глядя прямо сквозь толстое стекло очков в нутро Куромаку, сказал: «Я люблю Клео. Но не так, как обычно любят парни. Я вообще не люблю девочек». В тот день что-то внутри у Куромаку пришло в движение. Словно никогда не использовавшийся механизм оказался работающим лучше, чем швейцарские часы, но который он ещё не смог исследовать. Не понимал и не понимает, как он работает. Лишь чувствует. Чувствует каждый раз, когда ему доверяют то, что никогда не услышат другие. Когда Зонтик не лжёт, в радости улыбается и невольно заставляет Куромаку улыбаться, в ярости вверяет себя ему. Правда, привычки, разговоры, слёзы — всё-всё-всё заставляет эти неизведанные шестерёнки крутиться. Дело было в том, что у Зонтика всего одна валентинка. И то от лучшей подруги. По виду не скажешь, что он как-то этим огорчён. Да и сам Зонтик ещё ни разу не жаловался на маленькое количество открыток. Ему и не нужно было. Куромаку слышал это без слов. В его чуть тусклом взгляде, нервно теребящих друг друга длинных пальцах и неловких смешках, когда Ромео вновь устраивал излишнее самобичевание. Слишком мало. Зонтик достоин большего. Достоин лучшего. Как минимум Куромаку в этом уверен. И благодарен, что ребята не стали утешать Зонтика. Ему ведь только более неловко станет, будто он какой-то чужой. — А у тебя? — внезапно спросил Зонтик и щёлкнул задумавшегося Куромаку по лбу. — А... У меня тоже одна. От сестры, — соврал Куромаку. Их у него было три, и все три от его одноклассниц. Конечно, дела ему до них не было. Дело обстояло иначе. Он сам, спустя секунду после сказанного, понял, что соврал. Язык внезапно опередил собственные мысли, хотя обычно Куромаку двести раз подумает, чтобы что-то сказать. Но в этот раз... он будто не хотел даже физически произносить это число. Внутри разливалось ощущение... словно он предатель. Словно может этой глупой цифрой унизить Зонтика или расстроить его. Но это же Зонтик. Он никогда бы и не подумал расстраиваться на своего лучшего друга, и Куромаку это прекрасно знает. Но от чего же соврал? Ответа на этот вопрос, как и на вопрос Саян, он пока дать не может. — Что ж, мы с тобой оба на дне по популярности, дружище! — засмеялся Зонтик и погладил Куромаку по плечу. Праздничную воздушную атмосферу прервала громовая трель звонка. — Короче, хрен с тобой, задолбался я тебе доказывать, — отмахнулся Пик и зашёл в класс. — О да, детка, я лучше! Ха-ха-ха-ха-ха! — Может, надо причёску сменить... — вслух размышлял Ромео. Клео похлопала и Куромаку, и Зонтика по груди и ушла следом. — Слушай, — Зонтик завёл длинную голубую прядку за проколотое ухо. — Клео там пару плиток шоколада подарили, а она же тёмный не любит, и отдала мне. Пойдём после школы ко мне? И фильм заодно новый посмотрим. Я пару новых дисков взял. И мамы дома не будет. — Да... да, слушай, хорошая идея, я приду, — Куромаку почесал затылок. — Слушай, я этот урок, наверное, пропущу. — Что? — удивился Зонтик, с губ сорвался смешок. — Меня уши мои обманывают? Куромаку собрался пропускать урок? — Мне нездоровится что-то... — Ой! — он сразу же изменился в лице, в глазах блеснула тревога. — Тогда бегом к медсестре! Ты мне здоровый нужен... С тобой пойти? — Нет! — воскликнул Куромаку, видимо, слишком громко: Зонтик вздрогнул. — В смысле... Не стоит. Иди, а то влетит потом. Зонтик кивнул и улыбнулся ему той самой улыбкой, которая говорила за слова: «Поправляйся». Как Зонтик закрыл классную дверь, Куромаку рванул на поиски «любовных почтальонов». В ту же секунду, как он произнёс на языке эти два слова, его скривило. Слишком слащавое и мелодрамное название. В голове созрела идея. Очень глупая, безрассудная и, наверное, неправильная. Он шагал по коридорам осторожно, на углах задерживаясь, чтобы вдруг не встретить учителей или директора. Минуя вопрошающие взгляды оставшихся учеников, стараясь никого не задеть, Куромаку поймал взглядом девушку с розовой сумкой, увешанную брелоками-сердцами. Это была его одноклассница. Подбежав, Куромаку окликнул её: — Кортни! — та сразу поняла, к кому обратились, и повернулась. — Приветик, слушай... У тебя бумаги не найдётся? Сердце необязательно, просто чистый листок бумаги. — Что-то ты запоздал, — улыбнулась ему она, протягивая чистую нежно-розовую открытку. — Шучу, шучу. Сейчас самое время. Ручка нужна? — Нет, нет! Она есть. Спасибо, — Куромаку по привычке поблагодарил её поклоном. Та хихикнула и ушла разносить по классам влюблённые речи. На часах почти десять утра. В такое время класс химии обычно пуст. Так и оказалось. Яркие лучи зимнего солнца пробивались линиями света, ложась на парты, доску и стол. В них видны парящие частицы пыли, за окном сиял миллионами блёсток снег, а в самом помещении стояла прохладная свежесть от открытого окна. Куромаку свесил с плеча на парту рюкзак, поковырялся в нём и нашёл ручку, после чего впечатал листок в парту. «Нужно что-то простое, но такое, что не выдаст меня, — подумал про себя Куромаку и тут же поник, стуча крышкой ручки по нежной бумаге открытки и массируя висок. — Боже, Зонт, надеюсь, ты никогда не узнаешь, от кого это...» «Я тебя люблю» будет слишком банально и даже пошло, совсем бесчувственно, пускай он писал от лица какого-то другого — плевать кого — парня. Но Куромаку ткнул себя в щеку. Разве он и должен писать с чувствами? Он просто хотел подбодрить друга, чтобы тот не расстраивался от не получения ни одной открытки. Тогда почему же в горле горький встрял ком, когда ручка начала водить по валентинке. Бумага впитывала чернила, те буквы, которые складывались совсем не в те слова, которые вертелись на языке Куромаку, и которые он так старательно пытался проглотить, спрятав глубоко-глубоко в себя. Это всего лишь закорючки, имеющие установленные вибрации, которые в сочетании друг с другом давали осмысленные звучания. Но непонимание било под дых. Тяжкий стон наполнил класс. Когда это чёрточки и линии научились так издивательски смотреть на него? Более того казалось так не от неправильности написанного, нет. То предложение, что получилось, звучало отлично от анонимного человека, каким... Каким не хотел быть Куромаку? Голова гудела. Всего одна открытка, а столько проблем, он был полностью прав! Праздник — сплошная морока! Было стыдно. За то, что позволил действовать себе опрометчиво. Всего на секунду мозг ослабил бдительность! За то, что, возможно, играл на чувствах друга. Хотя хотел сделать ему приятно! За то, что писал совсем не то. Если бы бумага была зеркалом, Куромаку бы не увидел в нём себя. Видимо, так и должно было быть. Всё-таки это не он же написал на валентинке те слова, а другой парень. Но в таком случае разве должно сердце биться в груди, наровясь сломать в крошки рёбра, когда он засовывал в почтовый ящик, а руки потеть так, что их можно было выжимать, как тряпки? В любом случае, открытка была брошена в ужасающую красную металлическую коробку. Оставалось только дождаться, когда придёт почтальон (и Куромаку молился, чтобы его валентинку принесла не Кортни), заберёт злосчастную открытку, вручит Зонтику, тот обрадуется и забудет про это.

***

— Зо-о-онт! — прибежал в столовую к компании друзей, занимавших отдельный стол, радостный Феликс с сумкой наперевес. В этот день ещё одним почтальоном валентинок был он. Куромаку, взглянув в его сторону, хотел поздороваться. Но в тот же миг, как увидел, что тот размахивает до боли знакомую розовую открытку, подавился своими брокколи. Зонтик рядом ойкнул и похлопал его по спине. — Что такое, Феликс? — с мелькающей тревогой спросил он. — Угада-а-ай... — тянул Феликс с самой широкой, как казалось, улыбкой на которую тот только способен. Все шестеро выжидающе смотрели на него. И только двое по-особенному и по-своему. Феликс резко вытянул перед Зонтиком его валентинку. — Тебе открыточка! — Надо... же... — Зонтик приоткрыл рот. Всего на секунду Куромаку поймал загоревшийся взгляд. И этого хватило, чтобы отрезвить себя и проверить свои навыки актёра. Откашлявшись, он натянул привычное бесстрастное лицо, но стараясь выразить как можно реалистичнее любопытство, когда Зонтик недоверчиво взял в руки листок. — Какая прелесть! — промурлыкал Ромео, укладывая голову на руки. — Я надеюсь, что это не от вас, — хмыкнул Пик, сложив руки на груди. А затем как-то подозрительно кинул молниеносный взгляд на Куромаку. Ему вдруг показалось, что на лице Пика всего на долю секунды сложилась улыбка. — Зо-о-онт! — потыкала острыми ногтями в него Клео. — Там не написано от кого? — Нет... Куромаку задержал дыхание. Пальцы стучали по краю стула. Серые ресницы дрожали. — Тут только написано... «Мои чувства к тебе — истина, и я весь твой без остатка. Только дай мне вновь заглянуть в тебя»... Куромаку держался в бесстрастии и холодном рассудке. Как мог. На что хватало сил, чтобы не убежать прямо сейчас. Как же это было пафосно и вульгарно! Те фильмы, которые они смотрели с Зонтиком, явно не пошли на пользу! Ну как он мог написать такой бред! Голову рассекла стрела осознания. Если это звучит настолько бредово, то есть почти все шансы, что никто из них не догадается. Особенно Зонтик. — Что ж, писательский талант есть, — выдал Ромео после затянувшейся паузы. — «Весь твой»... Не «вся твоя»... — прошептал Феликс. — Зонти-и-ик, кажется, удача улыбнулась тебе! — А-ага... — Зонтик повернулся к лучшему другу. — А ты что думаешь? Как будто ледящая ванна. — Ты меня спрашиваешь? Насчёт чего? — Кто это может быть. Казалось, что в горле поперечно застрял нож. Каждое движение кадыка доставляло боль. Куромаку боялся, что если он произнесёт слово, то и вовсе умрёт. И всё же вместо внезапной и желанной смерти, он собрался с мыслями, хладнокровно взглянул на Зонтика и отчеканил: — Кто не знаю, но могла быть и лучше. — Хо-хо-хо, а по каким критериям ты выбираешь, что может быть лучше, а что — нет? — поинтересовался с ухмылкой Вару. — Ты бы смог лучше? — Ты на что это намекаешь? — сощурился Куромаку. — На то, что почему-то именно после того, как ты ушёл в... Вару не успел закончить. Рот ему закрыл Пик. И, кажется, Куромаку только что уверовал. — Хватит нести бред, чудила. — Скафал тот, кто нафодица в копании тудакоф! — просипел тот сквозь руку. — Парни, ну хватит, — улыбнулся Зонтик, засовывая валентинку в задний карман джинсов. — Кто бы ни был, мне всё же кажется, что кто-то просто прикололся. Но настроение это мне подняло, ха-ха. На удивление, последние слова ощущались особенно больнее. Наверное, так и ощущается совершенная беспомощность перед миром. Когда лучший друг, просто чуть отличающийся от других, ищет своё счастье, а когда находит надежду, видит в ней только пустую неправду. И, быть может, так и было. Точнее, да, так и было, тем не менее в самом Куромаку поселилось жгучее зерно сомнения и собственная глупость — О моём... секрете... знаете только вы, но посмотрите на меня! Я ведь и выгляжу «таким». Серые глаза сверкнули печальным блеском, когда Зонтик провёл по уху с висящей серёжкой, по длинным голубым волосам, фиолетовой рубашке и светлым джинсам-клёш. А если прибавить ко всему ни одну влюблённость в девушек, дружбу с ними, застенчивость и нежность, по всем ненавистным Куромаку критериям его лучший друг походил на «пидорка», как его называли другие. После озвучивания этого слова у себя в голове, хотелось вырвать собственный язык. А другим сломать пару височных костей. А самым ужасным было то, что Зонтик мог привыкнуть к такому. — Так что... Главное, чтобы правду не узнали. Но если это правда... что ж, ха-ха, надеюсь, этот человек явит себя! И, если говорить совсем откровенно, то было бы неплохо, если бы он и на следующий праздник отправил открыточку. Но это лишь мечты, ха-ха-ха-ха! Куромаку громко стукнулся головой об стол. Он оступился.