Валентин любит троицу

Он зря это затеял. Он зря это затеял. Он зря это затеял. Сама судьба в прошлом году дала ему шанс спустить всё на шутку, отмахнуться, мол, было и было, забыли да посмеялись. «Тайный поклонник» переехал, разлюбил, помер (лучше бы) или ещё какой-нибудь бред. Но, очевидно, те сомнения ещё и являлось спусковым крючком его бездумности и азартности. Кажется, в этот раз Вселенная задницу ему не прикроет. Мог ли Куромаку предположить, что он на деле является полным идиотом, и никакие цифры и знания законов физики ему не помогут? Что ж, ещё в том году начал догадываться. Ровно триста шестьдесят пять дней назад Зонтик получил от Куромаку, поступившего как тот, кем быть очень не хотел, письмо. В этом году всё будет по-другому. Как минимум потому, что Куромаку подготовился заранее. Если он хочет обрадовать друга анонимно, от лица другого парня, нужно сделать это достойно! Прибрался на своём столе, включил верно служащую уже десятый год лампу, сел над нежно-розовым листком бумаги и взял ручку. И застыл. Внутри уже проросла совершенно другое чувство, не та нерешительность, которая была год назад. Скорее, предчувствие точки невозврата и осознание своей неправильности. Ему не стоило так делать. Он игрался на чувствах друга, как смычком по струнам гитары. При правильном подходе, быть может, мелодия звучала бы нормально, однако Куромаку не мог рисковать струнами. Они были слишком дороги, и таких больше не найти. И ответ на вопрос, почему он всё ещё хотел написать то, в чём сам пока не разобрался, он так и не смог дать. Уже который вопрос, на который ответа не знал ни он, ни другие. Хотя нет. Есть один. Тот, из-за кого весь механизм и запустился. Незнание своих ощущений путало. Саян говорила ему, что чтобы понять что-то в себе, она делает глубокий вдох, закрывает глаза и слушает собственное сердцебиение. Вдох. И выдох. Тук. Тук. Тук. Спокойное. Ритмичное. Ровно до того момента, пока он не взглянул влево. На рамку, удостоившуюся места на его столе. Деревянная оправа, исписанная пожеланиями от Зонтика, берегла за прочным стеклом их фотографию, которую они с Зонтиком сделали в их самый первый день в средней школе. Помогла снимок сделать сестра Куромаку, уже уехавшая учиться в другой штат. На ней Зонтик широко улыбался, сделав Куромаку рожки из двух пальцев. Счастливый. Искренний. Не обременённый своим отличием и не страдающий от этого. Ещё не полностью скован цепями матери. Рядом с этой стояла другая фотография. Самая новая, даже окантовка была совершенно новой, а не доставшейся после других изображений. Дотронувшись кончиком пальцев до щёк Зонтика, Куромаку отсчитал на них свои любимые три родинки. Две под печальными глазами, другая — совсем рядом с наливными губами, сложившимися в блеклую, но такую же прекрасную улыбку. Когда Куромаку уложил голову на вытянутую руку, краем ногтя провёл по скуле друга. Словно если протянешь руку — вот-вот и немного пройдёшь сквозь холодное стекло, сквозь время, и дотронешься до жаркой кожи, ощутив под пальцами её привычную и уже родную мягкость. «Вот бы видеть почаще, как ты улыбаешься, Зонт. Как ты счастлив. Как не думаешь о том, что отличаешься. Мне плевать, кого ты любишь, как выглядишь и даже что слушаешь. Ты — мой лучший...» Куромаку распахнул глаза. Не мог он закончить. Ну не сумел он сказать это слово — «друг». Оно было не тем. Абсолютно не тем! Хорошим, да, но не нужным! Его тело всем своим существованием протестовало, чтобы он произносил даже в мыслях этот статус! Куромаку вскочил со стула. — Да ну на хер. Да ну на хер. Да ну на хер. Лёгкие начали сокращаться интенсивнее, словно по ним пустили заряд тока. Куромаку схватил последнюю сделанную фотографию, очертил взглядом дорогого человека. Голубые волосы. Сколько раз, когда устраивались ночёвки, он мечтал увидеть рядом с собой эту синеву? Грудь прерывисто вздымалась и опускалась, Куромаку всё никак не мог наглотаться воздухом. А сколько раз хотел накрасить подводкой эти глаза, как Зонтик и просил, подчеркнув их яркость и невозможность. Он завёл руку в волосы, тут же сместив её на горячие щёки. И не счесть, сколько раз за один день, проведённый вместе, он таращился на эти губы, скулы и туда, куда друзья таращиться не должны, а потом в смятении отводил взгляд. — Отсто-о-о-ой! — простонал Куромаку в подушку, отбросив фотографию на тумбочку и ударив по матрасу кулаком. — Ненавижу! Тупой праздник! Одеяло скомкалось в кулаке. Брови сведены к переносице в глупом раздражении. Он сорвался с кровати и вновь сел за ухмыляющуюся ему в лицо валентинку. Ну уж нет, не признает. Не может Куромаку так подставить своего... кто бы там Зонтик ему не был. «Ну, конечно, д-д... Друг!» — Куромаку сощурился, поправив очки за дужку. — Зонт, я просто хочу тебя поддержать... С этими мыслями Куромаку начал писать. С первого раза. Альбомный листочек, который изначально планировался как черновик, был благополучно забыт. Рука часто останавливалась, дожидаясь приказа мозга. С фантазией у него были проблемы, а с чувствами так тем более. Он долго собирался с мыслями. Подбирал как можно правильные и подходящие слова, но такие, чтобы не выдавали отправителя с потрохами. Вот только хотела ли этого та часть Куромаку, что ютилась в груди, он понятия не имел. Или не хотел иметь. И вот, спустя десятки всё-таки использованных черновиков и звонков старшей сестре, он нашёл тот вариант, который показался самым удачным. — Вроде всё... — хмыкнул Куромаку, погладив запрыгнувшую на стол белоснежную кошку. — Митсу, он не догадается. Не должен, по моим расчётам. Если я правильно изменил почерк и подачу... Кошка как-то неоднозначно мяукнула и потёрлась мордашкой об открытку. — Да... удача Манеки-Неко мне точно не помешает. Куромаку сложил валентинку, выключил лампу и с грудью, в которой гремели барабаны, всё-таки заснуть смог. Наутро, стоя перед главными дверями школы, пропуская поток учеников через себя, Куромаку всё никак не мог зайти. Сейчас эти синие массивные двери казались вратами в ад, а почтовый ящик — котлом. И если ступить за порог, то назад повернуть ему не позволит ни свой надоевший голос в голове, ни мозг, напрочь забывший тормоза. Всё как и в прошлом году. Те же шкафчики, те же парочки, готовые съесть друг друга в коридорах, и даже гирлянды в виде разнотонных сердечек остались прежними. Изменились только почтальоны и намерение, с которыми пришёл Куромаку. В этот раз он решил не медлить: сразу отправился к красному ящику. И, к своему ужасу, обнаружил там того, кто вчера, сам не зная об этом, выжал ему все мозги. А карман рубашки насквозь прожигала треклятая валентинка, и, кажется, совсем скоро дойдёт до груди. Воздух застыл в лёгких без шанса на выход. — Ой, четырёхглазый, утречка! — помахал ему Зонтик, опираясь локтями на ящик. Кошачьими, любопытными глазами он провожал всех, кто закидывал свои валентинки в ящик. — Доброе, Зонт, — кашлянув, Куромаку изобразил безучастное выражение лица, насколько ему позволяли это сделать шестерёнки внутри, медленно сжимающие ему кости. И чем дольше Зонтик стоял около красной коробки, тем более осязаемым становилось это чувство. Куромаку на миг даже показалось, что Зонтик видит в кармане рубашки то, что предназначено ему, хотя это просто невозможно. Карман большой и тёмный, черед такой даже ручку будет сложно разглядеть. Но почему-то направлен сверлящий взгляд именно на его грудь. Ох, эти выразительные глаза точно сведут с ума. А, может, он просто уже сошёл с ума, что тоже не маловероятно. — Что ты здесь делаешь? Куромаку незаметно нахмурился. В голове разливалось горячее чувство. Очень больное и неприятное, ему оно не нравится. Действительно, что здесь делает Зонтик? Хочет отдать кому-то валентинку? Если да, то кому? Смутное желание, залёгшее где-то внутри, глубоко-гоубоко, оказаться этим самым кем-то застало врасплох. — У тебя валентинка для кого-то? — решил не скрывать свои опасения Куромаку. — Ха-ха, не-е, — отмахнулся улыбающийся Зонтик, выпрямившись. — Ну, если только Клео считается. — А для чего тогда? — Меня Ромео попросил. — Да ну насмерть, — Куромаку хлопнул себя по лицу и удручённо простонал. — Для чего... — Да-да, ха-ха-ха! — рассмеялся Зонтик. — Он попросил, чтобы я на открытке каждой девушки смотрел, не ему ли она адресована. И считал. — Зонт, он тебя эксплуатирует. — Ну я ведь сам согласился! Тем более... — Зонтик стеснительно отвёл взгляд, а щёки тронул очаровательный румянец. И, конечно, Куромаку понял, о чём сейчас пойдёт речь. — Может быть, в этом году мне тоже оставят открытку. И я бы хотел узнать кто. — Зонт, — поспешил придумывать чего навалить, чтобы Зонтик отошёл от этого ящика. Или отвернулся. Всего три секунды требуется, чтобы закинуть бумажку в почту. — А ты не думаешь, что человек, который написал открытку для тебя, увидит, как ты вынюхиваешь у почты и просто пойдёт к другому пункту? — Попытка не пытка? — пожал плечами Зонтик, заведя прядь волос за ухо. — М... — промычал Куромаку, осторожно ступая по тонкому льду. — Может, ты посторожишь другой ящик? У нас же два пункта в школе. Девчата же могут и туда прийти, твои подсчёты в таком случае будут неверными. — Об этом Ромео позаботился, — Зонтик закатил глаза. — Там Феликс стоит. «Вот, Ромео, сучка...» — мысленно заныл Куромаку. — Так что остаётся дожидаться начала уроков. Зонтик потянулся и зевнул. Краем глаза он уловил, как Куромаку закусывал губу. А делал он так только тогда, когда о чём-то серьёзно раздумывал. И зачастую не всегда о самом хорошем. Он слишком хорошо его знает. Почти девять лет дружат. — Что-то случилось? — вопрос, произнесённый мягким и бархатным голосом, мгновенно вырвал Куромаку из своих размышлений. — Нет-нет, всё нормально, — губы Куромаку дрогнули в едва заметной полуулыбке. — Слушай, Зонт, а ты сделал тот пункт про мутацию по биологии в конспекте? — А? — поднял на него глаза Зонтик, считавший очередную валентинку, предназначенную для его друга. — Да, а что? — Можешь дать? Я не понял, что делать, и забить решил. Конечно, Куромаку врал. Он этот конспект исписал вдоль и поперёк. Но нужно было отвлечь внимание Зонтика от ящика хотя бы на пару мгновений. — Нихрена себе, — удивился Зонтик и улыбнулся. Из-за острых клыков и объемных волос он больше походил на пушистого кота. — Не делаешь домашку? У-у-у... По кривой дорожке пошёл, ха-ха! Шучу, шучу. Конечно, дам. Только возьми сам, я... Куромаку не дал ему закончить, развернул за плечи и отвёл чуть правее от ящика. В тот момент, пока Зонтик наблюдал за прилетяющими открытками, Куромаку улучил шанс достать из кармана свою, и теперь крепко сжимал её меж пальцев. Валентинка была аккуратно сложена, так что не заметна. — Давай лучше ты сам, боюсь, я там всё напутаю, эта биология... — помахал рукой Куромаку. — Ты в этом в любом случае знаешь больше, чем я. — И здесь он не врал. — Но валентинки... — Не переживай! За тебя их посчитаю я. Сколько уже там набралось? — Семнадцать... — Какой кошмар, — сокрушительно выдохнул Куромаку, чем рассмешил Зонтика. — Ну... Ладно... Только внимательнее! — Само собой! Уж в цифрах я никогда не ошибаюсь. Зонтик кивнул и вот только-только повернулся спиной, рука Куромаку со скоростью звука закинула открытку в ящик. Ровно в эту секунду, бесконечную, хрупкую, сердце пропустило удар, а лёгкие перестали сокращаться. Та самая точка. Что-то внутри сжималось. Кричало. Возможно, это подсознание посылало сигнал, что Куромаку давно знает всю правду. Остаётся только донести её до мозга, выстроившего баррикаду, уже почти полностью рухнувшую. Ещё один удар — всё придёт в хаос. В состояние, в котором Куромаку совершенно бессилен, и стоит только подчиниться. Он действительно скоро умрёт. Если не от самобичевания, то от того, что его Зонтик на месте прикончит, если узнает об авантюрах друга. — Ты знаешь, — Куромаку остановил Зонтика за плечо, развернув к себе. — Уже не надо. Я вспомнил, что отмечал что-то в книге. Сейчас перепишу. «Друзья никогда друг другу не лгут». Девиз их компании. Они всегда говорят правду, какой бы горькой она ни была. Помогают, поддерживают и любят. И уже ни одному слову из этой фразы он не верит. Вряд ли в этом была его вина, или вина Зонтика, или кого бы ты ни было. Это просто сложившиеся обстоятельства, которым Куромаку разрешил взять верх. С поражающей лёгкостью он выдохнул весь застоявшийся воздух. Да. Нужно было только принять. За неизменным столом ребята заняли свои места. Пришли почти все, остался только Пик, которому не повезло стать почтальоном валентинок. Позже всех появился Ромео, в самый разгар обсуждения нового фильма между Клео и Феликсом. Сев рядом рядом с Зонтиком, он выложил на стол семисантиметровую красно-розовую стопку. — Тридцать семь штук, — улыбнулся он, стащив картошку из подноса Вару. — Вскрываемся, ребята. — Вместе с Зонтиком восемнадцать, — Клео надула пузырь из жвачки. — У меня всего семь, — не поднимая глаз, ответил Феликс, списывающий химию у Зонтика и параллельно перебрасывающийся с подругой мнением насчёт фильма. — Ну... чёт не хочу я, — протянул Вару, скривившись. — Ну-ка, ну-ка, — хищно улыбнулся Ромео, наклоняясь к другу. — Неужели в этом году не успел себе пятьдесят сердечек сварганить? — Да не делал я себе их! — возмутился Вару, насупившись. — Просто... это не мой год... Десять. — И всё равно это больше чем у меня, Вару, не переживай, — поспешил подбодрить его Зонтик. — У меня их нифи... — Одна. Низкий голос Пика возник над ними внезапно, испугав Зонтика, так что он подпрыгнул. — Чего? — вопросительно взглянул на него Зонтик, и под нос ему тут же всунули валентинку. — Одна есть, — повторил с ухмылкой Куромаку, поправив очки. Переводя взгляд то на Пика, то на вытянутую открытку, Зонтик наконец её забрал. Такую же, что была в прошлом году. Тот же мягкий розовый цвет, те же аккуратная форма прямоугольника и воздушная бархатность. Разве всё равно что-то переменилось, сделалось совсем другим. Не только содержание, как способен почувствовать Зонтик, но и воздух рядом. Атмосфера, исходящая от близкого человека, сравнима с тихой гладью воды, в которую бросали по камню, вызывая волнение и рябь. Зонтик не оборачивался к нему. Куромаку и не напрашивался. Всего лишь наблюдал. Выжидал. Чего — неясно. И Зонтик решил не испытывать судьбу. — Я дома прочитаю, — отрезал он решительно, но мягко. Конечно же, в ответ он получил недовольные возгласы и возмущения, среди которых ему послышался облегчённый выдох. — Зо-о-онт, ну ты серьёзно? — прохныкала Клео. — Мы тут столько выжидали, чтобы ты вот так вот поступил? — Это реально не круто, бро, — покачал головой Пик, на что согласным мычанием ему вторил Феликс. — Ну чего тебе стоит! — не унимался Ромео. — Прочти тихо, здесь все свои! — Дело... дело не в этом, Ромео, — начал Зонтик, сжимая края рубашки. — Я... мне кажется, что в этот раз то, что там написано, предназначено для меня. Только для меня и моих глаз. Ну, если это будет розыгрыш, то, конечно, расскажу! Куромаку почти подавился после этих слов. «Только для меня». Как же он чертовски прав. Только для него. Ни для кого больше. Только для своего лучшего друга. И убеждать себя в том, что сделал это только для его поддержки, он уже не спешил. Зонтик не надеялся, что его друзья угомонятся. Зато точно знал, что они его поняли, и возмутились скорее в шутку. От одного человека не было слышно ни вопросов, ни комментариев, ничего. Куромаку смотрел на него пристально. Ему могла показаться, привидеться эта усталость и сожаление. Наверное, сам Куромаку ещё не заметил. Но точно почувствовал. Зонтик как никто другой знал это. Знал это липкое чувство неправильности, глухой надежды и... предательства. Не родителей. Не знакомых. А предательство себя. Вот только причину Зонтик в нём найти пока не смог. В ответ на свой немой вопрос, что наверняка смог услышать Куромаку, он получил только безмолвие и еле-еле поднявшиеся уголки губ. Зонтик улыбнулся ему своей той самой улыбкой, которая либо приводила ум в спокойствие, либо наводила ещё большую тревогу. — Вижу, этот бро совсем не прикалывается, — заключил Феликс. — А если прикалывается, — Клео похрустела шеей. — Это будет самая последняя шутка. Тебе адресовано, Вару. — А чего я? — возмутился он. — Делать мне нечего, как над Зонтом издеваться. — Поймав насмешливо-ироничные взгляды, Вару добавил: — Ну, в плане чувств. Спасибо, мне позапрошлого года хватило... Неделю нос болел. — Ты это заслужил, — как ни в чём не бывало улыбнулся Зонтик, засосывая открытку в передний карман рубашки. — А предположений всё ещё нет, кто бы это мог быть? — поинтересовался Ромео. — Если вам интересно моё мнение, то... Я думаю, что вот он может быть причастен. Вилкой он ткнул за спину Куромаку. Чуть поодаль от них, куда устремила взгляды компания, стоял другой столик. Его занимал, словно восседая во главе, высокий парень. Несмотря на холодный, пасмурный февраль, он всё равно ходил по школе в баскетбольной майке, очерчивающей выраженные мышцы рук и плечи. Его уложенные кудрявые волосы выбивались из объёмной причёски редкими рыжими прядями. Кожа бела, так что хорошо было видны веснушки, а зелёные, точно озёрные глаза уже продолжительное время разглядывали голубую вьющуюся макушку. Заметив семь пар заинтересованных глаз, среди которых особенно выделялись пара бриллиантовых, смутившихся, парень улыбнулся белоснежной улыбкой, какая бывает у звёзд кино. — Оуэн... Синкли? — тихо проговорил Зонтик, с озадаченностью и покрасневшими щеками взглянув на Ромео. — Ну мы с ним неплохо ладим. — Фу-у-у! — запротестовала Клео. — Херня-я! — вторил ей Вару, стукнув ойкнувшего Ромео в рёбра. — Минус десять очков к уважению! — Меня сейчас вырвет... — нарочито изображал омерзение Куромаку. — По-братски, чувак, прекращай думать, — покачал головой Пик. — Да что не так? — искренне вопрошал Ромео. — Я не в курсе чего-то? Зонтик же вроде хорошо с ним общается, а ещё он тоже... — Первые четыре месяца ходить надо было, — не дал ему закончить Куромаку, напоминая, что почти полгода школы Ромео пропустил из-за переезда, и вернулся обратно в их городок только после Рождества. — Он... какие бы слова подобрать... — Если бы в комнате собрались десять мудаков, он бы был предводителем, которого потом бы и свергли из-за его мудачества, — продолжила за друга Клео, скорчив соответствующую гримасу. — О, да. Вполне точное описание. — Клео! — одёрнул её Феликс, как тут же сдался без борьбы. — Хотя впрочем... Она права. — Он мерзавец, — закатил глаза Пик. — А ещё расист, — добавил Куромаку, поправляя очки. — Столько комментариев к моей принадлежности к азиатам я не слышал ещё никогда в жизни, — чуть помотав головой, он поправил очки за переносицу. — Отдам должное, в прозвищах он креативен. А это был всего один день в начале года, когда мы пошли на экскурсию по рисовым полям. После этих слов Куромаку словил взгляд, держащийся на грани непонимания и ярости. Точно. У Зонтика же тогда не получилось сходить, поэтому он не был в курсе этой истории. Самая скучная экскурсия на памяти Куромаку. Несмотря на то что он их любил, да и остальные друзья были рядом, без звонкого смеха, чуть тревожных замечаний и самых согревающих объятий всё было не тем. — Оу... вот оно как... — прошептал себе под нос Ромео. — Я просто видел точно такую же бумажку у него в руке, когда он пялился на тебя в коридоре. — Он пялился на меня? — лицо Зонтика приобрело нотки отвращения. — Ой, гадость какая... — Ну ты в любом случае приглядись, — Ромео похлопал друга по плечу. — Может, этот человек совсем рядом. Куромаку приподнял голову, но ничего не ответил. После последнего, долгожданного звонка, компания схватилась за велики и умчали к Ромео домой: старший брат привёз к ним новую приставку. Согласились все, кроме Зонтика и Куромаку. Стрелки часов, висящих на навесе школы снаружи, пробили ровно половину пятого. Уже давно стемнело. В свете фонарей мелкие снежинки казались маленькими звёздами, а мягкий снег на машинах лёг прозрачным нетронутым слоем. Шли они в тишине, отнюдь не напряжённой. Куромаку смотрел в небо, подставляя покрасневшее лицо редким снежным хлопьям, чуть жмурясь от уличных фонарей. Рядом каждый катил свой велик. Оценив с ног до головы боковым взглядом Зонтика, шедшего рядом с непривычно опущенными глазами, сжимающего рукояти велосипеда и поморщившего покрасневший нос, Куромаку выдохнул клубья пара, так что очки запотели. — Что случилось? — Что? — прошептал Зонтик, подняв на него глаза, в глубине которых дрожало сожаление смежное с внутренней злобой. — Зонт, ну мы же не вчера познакомились, — он не сдержал светлую улыбку. — Я же вижу, что что-то не так. Ты это после моего рассказа про экскурсию так? — Я же не знал! — громче ответил Зонтик, нахмурившись и сжав руки на велосипеде до побелевших костяшек. — Чёрт, будь я там, он бы сразу же пожалел... Я правда не знал, что он так с людьми обращается! Со мной он так ласков, но завтра скажу ему, чтобы наше общение со своей мерзотностью запихал себе в ж... — Стоп, стоп, стоп! — искренне рассмеялся Куромаку и остановился. Когда успокоился, привычно поправил очки за переносицу. — Так, давай проясним. Зонтик затормозил рядом со своим другом, выжидающе смерил его взглядом и глубоко дышал. — Зонт, моя неприязнь — только моя неприязнь. И если ты общаешься с человеком, с которым тебе приятно, то дерзай. Только из-за того, что мы с ним в разладе, не нужно прекращать общение. Короткий щелчок, какой делает обычно делал Зонтик, пришёлся на его собственный лоб. Ласковые ладони легли на плечи, даже сквозь слой зимней куртки чувствовалось их тепло. Куромаку, слегка закусив нижнюю губу (так он обычно делал, когда подбирал слова), незаметно кивнул сам себе и снова посмотрел в глаза Зонтику. — Ты — мой самый д... лучший... друг, — с тяжестью в горле выдавил он из себя. — Желаю я для тебя всего самого лучшего. И если тебе хорошо с другим человеком в... в таком смысле... После внезапного порыва ветра, и без того пушистые волосы Зонтика взлохмотились и непослушные пряди, выбивавшиеся из шапки, лезли в лицо. Пустив тихий смешок, Куромаку, чуть задержав руку, всё-таки осмелился убрать волосы, закрывавшие глаза. — То я буду топить за. Зонтику могло показаться, он мог ослышаться, но в начале и конце слова Куромаку дрожали, будто внутри него туго натянули струну, дребезжащую от каждой... лжи. Он её унюхал. Непонятно где. Но она была. — Ну, а если я увижу гондонью натуру, то придётся применить все свои знания боя, — он улыбнулся краем губ. — И проиграть? — иронично произнёс Зонтик. — Вот козлина! — он резко натянул шапку на его лицо. Куромаку не обидно. По правде говоря, Зонтик был прав.— Я тут тебя вообще-то покрываю! — Ха-ха-ха! — он искренне зазвенел смехом на тёмную округу, а, успокоившись, взял в свои руки ладони Куромаку. Они грели, ногтями Зонтик провёл по выступающим венам на запястьях. — Спасибо тебе. Но. Куромаку заинтересовался и приготовился внимательно слушать. — Но нет, — отрезал твёрдо, как топор масло, Зонтик, и в тоне этом прозвучал огонь. — Ты правда думаешь, что после того, как человек хреново обращался с моими лучшими друзьями, я продолжу с ним как раньше нормально общаться? Да херо с два! — Я... — В задницу таких! — Зонтик отпустил одну руку Куромаку и с видом, пожалуй, самого безобидного хулигана послал школе средний палец. — Это мало того, что неуважение самых дорогих мне людей, но и наплевательское отношение ко мне! И всё равно, какие там слова будут в его валентинке. Это просто слова. Действия говорят лучше. Зонтик выглядел как никогда красивым. Чем-то драгоценным, но одновременно простым, до чего Куромаку имел великую честь касаться, видеть и слышать. Колышущиеся на ветру голубые волосы, поднятый средний палец, горящие искрой глаза, неподдельный вид настоящей радости — всё это делало его таким живым, таким родным и любимым, что внутри у Куромаку всё обдало жаром. Даже до щёк дошло, окрашивая их в пунцовый цвет. — Давай, Маку, скажи: «Пошёл в задницу, Оуэн Синкли!» — подначивал Зонтик, точно змей-искуситель. Куромаку, не изобразив никакого стыда и сопротивления, поднял вверх средний палец. Сказал с ухмылкой, слабой, довольной: — Пошёл в задницу, Оуэн Синкли. — Вот так! — рассмеялся он на и запрыгнул на велосипед. — Наперегонки? До моего двора. — Вот здесь уже ты проиграешь, — хитро отметил Куромаку, усаживаясь на сиденье. *** Сразу после облагороженных дворов ров показался скромный деревянный домик Зонтика. Крыша проседала, лестницы скрипели, а ржавую калитку даже на металлолом бы не приняли. Впрочем, на внешний вид он не жаловался. Могло быть и хуже. А хуже было. — К тебе нельзя? — шёпотом спросил Куромаку, будто их подслушивали. Остановились они в десятке метров от дома его друга. — Мама дома, — покачал головой Зонтик, раскрасневшийся до состояния клубники. — Она меня и так прикончит, что я ей после школы не позвонил... Неожиданно для себя Зонтик вдруг вспомнил про открытку, хранившуюся в переднем кармане, и неосознанно потянулся к нему. Куромаку это заметил, напряжённо похрустел пальцами и вздохнул. — Завтра у меня? — с тихой надеждой спросил он. — Сестра сказала, новые диски с фильмами принесёт. — Тётушка Рэна не против? — Она только рада тебе будет, — отмахнулся Куромаку. С полсекунды помедлив, он подался вперёд. Зонтик был лишь на пару сантиметров ниже своего друга, так что разгорячённое и глубокое дыхание особенно ощущалось чуть выше уха. Куромаку обнимал крепко, зато некая воздушность поселилось в Зонтика внутри. — Удачи, Зонт. И потом расскажешь, что там с валентинкой? Напоследок бросив неуверенный взгляд на грудь Зонтика, Куромаку развернул велик, и уже через полминуты скрылся в ночной дымке и усилившемся снегопаде. А вместе с ним туманом рассеялось всё веселье. Задержав взгляд на уже пустой дороге, которую освещала лишь пара ламп, он хотел броситься обратно. Под фонари. К любимому очкастому ботанику. Снова показать кому-нибудь средний палец и послать. Улыбка померкла, пальцы на рукояти только сильнее сжались. Вобрав в лёгкие разряженный, колющий воздух, колёса велосипеда двинулись вместе с хозяином. Пара мучительных секунд — и вот отчётливо виден растерзанный в щепки почтовый ящик. Фамилия «Хэйл» была перечёркнута кровавой краской из баллончика. Теперь помятый железный ящик именовался как «Психи». Калитка жалобно заскрипела, как и дощатая лестница. Байк остался стоять прислонённый к деревянной стене их дома. «Семнадцать лет пацану, боится в свой же дом зайти. Ну, класс», — мысленно укорил он себя, медля вытянутой перед ручкой двери рукой. — Я дома, мам. В почти пошлой тиши дома голос прозвучал громче, чем должен был. Только перебивающийся помехами шум телевизора приглушённо звучал из зала. Зонтик чувствовал, как, по мере прохождения вглубь дома, даже его позвоночник с самого низа до костей черепа покрывался сковывающей, молчаливой тревогой. Ступать он старался осторожно, как можно тише, подобно тому как ходят люди, не желающие разбудить сам страх во плоти. Сжав челюсть так, что выступали желваки, Зонтик раздвинул штору из бус, что вела в зал. И там, освещённая ярким светом пузатого телевизора, на кресле, истёртом временем, со стаканом столичной водки на заваленном лекарствами столике, лежала она. Её зарёванные до проступания тонких жил тусклые глаза залиты душащими слезами. Казалось, каждая морщина на её лице пропиталась солёностью и болью. При виде них дыхание спёрло. Они, словно отдельные люди, что столько лет прививали привычку поведения собаки, схватили за ошейник на горле Зонтика и притянули. С глухим стуком рюкзак упал на пол. Зонтик, с округлыми от ужаса глазами в два шага подбежал к исхудавшей маме. Утром она была живее, радостнее. Необязательно сегодняшним. Утром того далёкого и болезненно счастливого времени. — Мама! Боже... — прошипел Зонтик, спотыкаясь об осколки вазы. — Что здесь... Ласковыми, мягкими руками он обхватил рыдающее лицо матери. Казалось бы родное, хорошо знакомое. Но нисколько не узнаваемое. Он, ощущая колкость в рёбрах и глазах, утирал мокрые щёки. Зонтик думал, правда надеялся, что при виде своего сына, своей крови, на которую она истратила все лучшие годы своей жизни, наполненные яростью и болью голубые глаза некогда любимого человека прояснятся. Сколько лет он потратил на эти надежды? А сколько ещё потратит? Пустые, но они были из тех самых, в которые хотелось верить до конца жизни, хоть в лицо тычь их невозможностью. Каждый раз как первый. Он уже должен свыкнуться. Как свыкнулся с «педиком». Как свыкнулся с неминуемым разочарованием от любви к «тому самому человеку». Как свыкнулся с тем, что жизнь, проводя по белой серой дорожке, лишь выжидает начала чёрной. И с чёртовой цепью тоже должен перестать бороться. Подавившаяся собственными всхлипами, она вцепилась в руку сына, взглянув на него тем самым взглядом, от которого хотелось упасть в колени и просить прощения. Неважно от чего. Неважно, виноват он или нет. Только не слёзы. — Мам... — пискнул едва слышно Зонтик, содрагаясь всем телом, однако всё же дотащив маму до дивана и заботливо усадив её. — Зонтик... Хриплый, без какой-либо любви к существованию голос пригвоздил к полу. Стоя перед диваном, рядом с её исхудалыми коленями, он наклонился, пытаясь увидеть проблеск жизни в глубине глаз, но находя лишь очередное разочарование. Холодные руки гладили запястья сына так, словно пытались отдать хотя бы маленькую часть того тепла, какое обычно дают родители. Или Зонтик надеялся на это. — Где ты был? — прошептала она, отворачиваясь от него. — Где ты был, Зонтик... Ты уходил? Ты хотел оставить меня одну? Ты знаешь как мне было страшно! Что я тут пережила?! — Мама, я... — прикрыв дрожащие и намокшие ресницы, сглотнув, он всё же ответил. — Я с другом недолго гулял. — И тут же, по сжатию ладони на руке, понял. Не стоило. — Мама, но были рядом! — затаротил Зонтик, пытаясь успокоить поглаживаниями по голове. — Я бы ни за что тебя не оставил, мама, никогда и нигде, я ведь теб... Слова прервались на половине, сорвавшись на шипение и подавленный стон. Неподстриженные ногти впились в тонкую кожу на запястье. В то время как внутри разгорался костёр обиды и страха, в родных глазах он видел не меньшее страдание. От того же страха, одиночества и безысходности. — Мама! — нашёл в себе смелость Зонтик, процедив сквозь сжатые зубы. — Мне больно... Мне больно. Мне больно! Их лбы резко соприкоснулись. Ощутимо неприятно и тупо. Мама взяла второй рукой красную щеку, впитавшую себя солёную дорожку. — Мне тоже больно, Зонт... — с горестной улыбкой прошептала она, будто заглядывала в саму сущность сына. — Так больно, когда ты оставляешь одну. — Я... я... — шмыгал носом Зонтик, стараясь выдавить что-то наподобие улыбки. — Но я ведь тут, мам. Я здесь. И н-никуда не ухожу. — Но могу ли... — замедлилась мама, проведя по груди Зонтика. И в один миг выхватила из кармана торчащую бумажку. Он не закрыл карман. И бо́льшая часть нежной бумаги оказалась снаружи. Это был удар. — Доверять, когда ты приносишь такие вещи?! — Мама, отдай! — Зонтик не задумываясь потянулся за своей валентинкой. — Это просто открытка, поздравление от друзей. Что ты делаешь?! — В прошлом году тоже было просто поздравление! — Ты... ты в моих вещах рылась?.. Зонтик точно помнил, что оставил прошлогоднюю открытку от неизвестного между страниц книг, которую потом оставил в том же ящике, где хранил свой дневник — в ящике с нижним бельём, в самой глубине. — Какая разница? — выдохнула она, вскакивая с дивана. — Почему ты от меня это скрываешь? Что появился тот, кто заберёт тебя у меня! И прямо на глазах у того, кто отдавал часть своей большой любви, своими руками разорвала с тихим шелестом последнюю струну терпения. Ровно пополам, как по линейке, порванная открытка упали на пол, не успел Зонтик понять, что случилось. А когда стрела осознания пронзила и сломала что-то внутри, его словно вогнали в вакуум. Может, около секунды, может, больше часа, но на какое-то время звуки вокруг перестали быть различимы. И одно лишь мягкое ощущение двух частей целого осталось на пальцах. Оставшись с открытым ртом, Зонтик почувствовал жжение в груди. — Зонтик... — две руки обвили его шею. Мама говорила тихо, почти ласково. — Они тебя не знают. Как они могут тебе признаваться в таком чувстве, как любовь? Они хотят забрать тебя у меня, родной. Забрать, разбить, использовать... Ты ведь у меня совсем другой мальчик. Не такой, как остальные. Такой нежный, ранимый и... — И пусть. — Что? — Я говорю. И. Пусть! Сжав в руке раненую валентинку, Зонтик скинул руки мамы с себя. Внутри неё нарастала паника, он чувствовал это всем своим существом. Ему правда хотелось утешить, погладить по тёмным волосам, говорить: «Всё хорошо. Я рядом». Хотя бы потому, что сейчас его мама нуждалась в этом, пока заливалась собственными стенаниями и слезами. А он всё ещё любил её безусловно. Но нет. Голову, рассудок, глаза — всё, что отвечало за самоконтроль застелила пелена обиды и печали. Жалости к самому себе. Он испытывает её ко всем. Почему нельзя один раз испытать к себе! — Зонтик, постой! — перебирала ногами за ним, уходящим в ванную комнату громкими шагами. — Хватит ходить за мной! — последнее, что он произнёс, прежде чем захлопнуть ванную дверь с такой силой, что та чуть не слетела с петель. В неё тут же посыпался град стуков и хриплых всхлипов, мольб простить его и впустить. — Зонтик! Родной... Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! — визжала она, с каждым разом удар становился громче. — Открой мне! Зонтик! Ты не понимаешь! Дай я сожгу! И прошлую... Прошлую я тоже сожгу! Ты её перепрятал? Ты хочешь уйти от меня? Я тебя на поводок намотаю! И ты будешь в безопасности со мной! Острый, противный и тошнотворный комок в горле перекрыл воздух к кислороду. Он дал слабину. И хуже всего было то, что страдал от этого не он, а человек, не бросивший его на волю судьбы. Он попросит прощения. Но точно не простит. Сердце отбивало бешеный ритм, ещё немного — выпрыгнет наружу через рот. Грудь помещала в себя столько воздуха, о количестве которого он и не знал. Совсем скоро просьбы прекратились, и Зонтик услышал, как открывается дверь его шкафа. — Господи... — глухо обронил Зонтик, зачёсывая мокрые волосы назад. Отражение в зеркале будто ни не принадлежало ему вовсе: краснощёкий, с дрожащими ресницами и глазами, казавшимися крупными из-за сдержанных слёз. Внезапно перед ним всплыл образ... Вару. А вместе с ним и его совет. «Просто включи воду, залезь в ванную или лицо под холодную струю пусти. Честно, бро, мне не раз помогало» — так его друг говорил. Зонтик решил использовать всё. Включил кран, под холодной водой сполоснул лицо. Клокочущее чувство начало потихоньку пропадать. Белый шум. Конечно. После того как залез в ванну, он откинул голову назад, выдыхая вместе с застоявшимся воздухом последний массив страха. Приятная прохлада металла обжигала кожу на открытых плечах и лопатках. Шмыгнув носом, Зонтик раскрыл руку. Она немного помялась. Но была всё равно такой же прекрасной, пусть он и не видел того, что внутри. Подрагивающие пальцы соединили половинки. Зрачок расширился, и Зонтик шёпотом, тихо-тихо, прочитал: — «Моё счастье — видеть, как ты сбрасываешь цепи и вырываешься из клетки. Твои крылья безупречны, и если бы мне дали шанс смотреть вновь и вновь, как они распускаются, я бы его не упустил». Последний всхлип, издаваемый им, превратился в бесшумное хихиканье. Это не было смешно. Это было сокровенно, сродни интимному признанию. Всего два чистых кристалла боли и радости упали на сложенную валентинку. Воздух вокруг завибрировал, всё внутри задрожало, а сжатые губы колебались в благодарной, трепетной улыбке. Уставившись в одну точку, как будто там стоял тот, кто спрятался за словами, он прижал чьи-то чувства к груди. Держали руки её бережно, так, будто бумага — хрупкое стекло, укрывая её в объятиях.