Хроники Меча и Ветра

Второй раз Кейя пришел к нему… когда-то. Дилюк плохо понимал, сколько уже времени он провел в этой камере. Он не считал дни, а о том, какой сейчас час, узнавал по сменам караула. Его стражи сменяли друг друга трижды: рано утром, в середине дня и ближе к ночи. Он знал это заранее, и только так ориентировался.        — Суд назначен на завтра, — Кейя говорил очень спокойно. — Ты не будешь присутствовать, но я подумал, что тебе стоит об этом знать.        Значит, скоро все кончится. Дилюк промолчал, отвернулся от него, лежа на своем подобии кровати, и услышал удаляющиеся шаги. Он точно сидел в подземелье несколько месяцев, если следствие уже успело закончится. На душе было гадко.        У него не было развлечений, кроме сна, не было дел, кроме постоянных раздумий, и не было собеседников, кроме себя самого. Невозможно было не погружаться в свои ощущения глубже и глубже с каждым днем, проведенным в камере. Он ненавидел это дело. Всматриваться в себя — это всегда противно, мерзко, страшно. Ничего хорошего там нет и не было, поэтому он всю жизнь избегал мыслей о себе. И даже это он понял только сейчас.        Его посетило множество жутких осознаний за эти месяцы. Поначалу он старался избегать мыслей, потом ужасался себе, потом сдался, а в конце просто устал. Он думал о Кейе больше всего другого. О том, как он врет с искренностью в глазах и как говорит правду, хитро ухмыляясь. Зачем ему эта жестокая игра? Зачем он затягивает других в этот водоворот из мнений и эмоций, стирает грань между правдой и ложью, заставляет потерять себя? Дилюк провел с ним так много времени, что разучился понимать его. Раньше у него выходило, пусть плохо, но хоть как-то, а потом он перестал пытаться. Ему казалось, что можно сойти с ума, если каждый раз с усилием разбирать, что на самом деле думает и чувствует Кейя. Проще отрицать каждое сказанное слово и каждое чувство в глазах, предполагать обман в каждом жесте и ждать каждый раз худшего. Или же, напротив, нужно беззаветно верить в любую его ложь, ошибаться в этой вере раз за разом, чтобы однажды не пропустить правды. Дилюк выбирал первый вариант.        Кейя был ему противен. Весь мир вокруг полон грязи, но Кейя — центр всего этого. Он Император, тот, чью волю несет Каэнри’ах, и вина за гниль в душе людей принадлежит не им — они ведь себе не принадлежат — она вся лежит на плечах Кейи. То, что он сделал с Дилюком — самый яркий пример тому.        И где-то в момент этого рассуждения он больше не смог бегать от вопроса: «что?». «Что именно он с тобой сделал?» Долгие годы ломал личность, заставлял отворачиваться от своих принципов и идти против себя, чтобы угодить ему. Вовлек в эти… отношения, которые не желает прекращать даже после свадьбы и рождения ребенка. Не давал никакого права сказать ему «нет».        Да неужели?        Единственное, в чем Кейя виновен на самом деле, так это в том, что умеет вытащить из Дилюка ту мерзость, которая жила в нем с рождения. Право сказать «нет» у него было всегда. Просто он этого не делал. Было проще этого не делать. «Это не я совершил зло — меня Кейя заставил». Обычное детское оправдание.        Жалкий.        Барбара сказала то же. Даже она. Дилюку всегда казалось, что его сестра, как никто другой понимает его отвращение к миру вокруг. Когда-то она бежала в Церковь из-за того, что не могла больше терпеть низменности мирской жизни. Но даже она советовала ему сдаться. Сдаться порокам этого мира. Сдаться греху. Сдаться Кейе. Сдаться себе.        Только все это бессмысленно. Он умрет очень скоро. За месяцы в тюремной камере Дилюк начал обнаруживать в себе абсурдное стремление к жизни. Это удивляло его и вгоняло в стыд. Он не желал жить так, как живет. Он не мог больше терпеть этого. Он ненавидел абсолютно все и абсолютно всех. Ему было противно. Но чем ближе был день его казни, тем сложнее ему становилось с ней смириться. Он боялся умирать, очень боялся.        Но было что-то сильнее страха. Когда вез отравленное вино заговорщикам, он почти не думал о смерти. Он знал, что за это будет казнен. Он знал, что своими руками проложит себе путь на эшафот, но не волновался об этом совсем. Он мог убить их и он хотел убить их — и только поэтому убил. Просто в очередной раз не сказал «нет».        Как и советовала ему Барбара, он был горд за себя в какой-то мере.        ***        Прошло не так много дней, прежде чем за Дилюком пришли. Открыли его камеру, сковали руки кандалами и повели. Он уже знал, что казнь состоится именно сегодня — ему предложили исповедаться утром. Права на исповедь он в себе не ощущал, поэтому оказался. Просто ждал несколько часов, пока трое из полиции не забрали его.        Из подземелий его вывели на улицу, и он не успел даже достаточно пройти по Алому Дворцу, чтобы попрощаться с ним. Хотел хотя бы обернуться назад, когда выходил за ворота, но полицейский приказал не вертеться. Они усадили его в экипаж без окон и везли несколько часов.        На сердце было пусто, как в тот день, когда он убивал заговорщиков, но сейчас даже руки не дрожали. Только тоска немного ныла внутри, хотя и почти незаметно. Когда кони остановились, и Дилюка вывели из экипажа, он обнаружил себя на площади у здания городской тюрьмы. Здесь проходили казни.        Десятеро военных, снаряженных ружьями, стояли напротив столбов, к которым привязывали обычно приговоренных. Перед Дилюком шли другие. Процедура была быстрой. Им зачитали приговор — убийство и разбой — потом прозвучал приказ стрелять. Раздался грохот, и все они были мертвы.        Дилюку на голову надели мешок. Грубый, плотный, он совсем не пропускал света, с трудом позволял дышать и немного царапал кожу. Кто-то взял его под руку, повел вперед. Дилюк хотел идти осторожнее, ведь не видел ничего, но его поторапливали. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги совсем ослабли и он должен был вот-вот рухнуть на землю.        Его остановили, прислонили спиной к столбу и стали привязывать. Веревка туго перетягивала живот, мешок по-прежнему не давал дышать. Тело бросило в жар, хотелось высвободиться из веревок и бежать, но Дилюк не двигался. Он почти задыхался, когда приготовления были закончены. Чей-то голос начал читать приговор.        — Его Величеством Императором Каэнри’ах и Мондштадта, по обвинению в подготовке убийства и убийстве отравлением пятерых человек благородной крови герцог Дилюк Рагнвиндр приговаривается к смертной казни через расстрел.        Было страшно. Грудь будто горела, ожидая нестерпимой боли. Он думал о Кейе — ни о ком другом не хотел. Вспоминал, как оставил ему шрам на глазу. Наверное, Дилюку следовало умереть еще тогда.        Мгновения тянулись долго, в неистовстве билось сердце, и Дилюк просил Бездну о том, чтобы все закончилось быстрее. Он слышал приказ «на изготовку». Ждал боли. Он слышал приказ «огонь». Ждал смерти.        Прозвучал щелчок. Тихий, не похожий на грохот выстрела. Дилюк не понимал ничего.        Его отвязали, сняли мешок.        — Его Величеством Императором Каэнри’ах и Мондштадта и Святой Церковью Барбатоса, по обвинению в убийстве преступной группы герцог Дилюк Рагнвиндр приговаривается к инсценированию смертной казни и семи месяцам покаяния.        Стало вдруг смешно. То ли от облегчения, то ли от обиды он рассмеялся. Истерически и отчаянно, и на глаза наворачивались слезы. Как и обещал, Кейя не позволил ему умереть.        ***        Ослабевшего и измотанного, его привезли назад во Дворец. Полицейский сказал, что ему нужно будет появляться в церкви каждый день, и на том все. Потом его просто отпустили. В растерянности и странном неверии Дилюк шел по знакомым коридорам. Ноги несли его в свои покои, туда, где он жил большую часть своих дней. Слуги встретили его радостно.        — Мы знали, что Вас не казнят, — сказала ему горничная, — но не могли посетить Вас, чтобы рассказать. Простите нас.        — Вы знали? — он был все еще слаб, и мысли текли медленно. — Откуда?        — Его Величество сказал, — ответил мальчик-лакей. — Еще когда Вас арестовали только, сказал. Не мне, конечно, но я слышал.        Его судьба была решена задолго до того, как он сам о ней узнал.        Тут дверь распахнулась, и внутрь вбежала Аделинда. Не говоря ни слова, она крепко обняла его и заплакала. Дилюк растерялся, не знал, что должен делать. Он даже не обнял ее в ответ, когда она причитала:        — Как же вы так, господин Дилюк? Что же такое на вас нашло? Вы нас всех перепугали — всех!        Он не отвечал ей, она продолжала прижимать его к груди, будто он маленький ребенок:        — Не смейте больше так поступать, ясно? Никогда больше не смейте! Вы бы знали, как извелась ваша матушка и ваш отец! Опять вы ни о ком не подумали, всегда у вас так!        Она ругалась словами, но голос был совсем нежный:        — Если не о нас, то хоть бы о господине Кейе подумали! Он ведь не ел ничего, не спал, исхудал весь — хуже вас.        Дилюк собрался с силами, обнял няню:        — Не плачьте, Аделинда, все уже хорошо.        Ему показалось на секунду, что он солгал. Кольнуло чувство вины. Он ведь расстроит ее снова, обязательно, и «хорошо» не будет никогда. Она еще плакала какое-то время, потом успокоилась и собралась уходить:        — Вам стоит примириться с господином Кейей. Вы ведь знаете его — он не умеет подойти первым. Поэтому, прошу, найдите в себе мужество извиниться.        Наконец, Дилюка отмыли, привели в порядок лицо и волосы, переодели в чистое и накормили. Все это было так странно и так непривычно, будто он пробыл в тюрьме не три месяца, а целую жизнь. Он искренне наслаждался теплой водой и душистым мылом, одежда из дорогих тканей на коже ощущалась легкой и приятной. В подземелье было сыро, холодно и грязно, он не хотел вспоминать об этом больше. Думал о том, как здорово, что у него в камере не стояло зеркала — он хотя бы не знал, насколько выглядел плохо тогда.        Он чувствовал себя почти хорошо сейчас. Лежал в своей мягкой постели, смотрел на потолок. Но ему нужно было идти к Кейе. Чувство несправедливости никуда не уходило, он хотел высказаться.        Обсуждать такие вещи посреди рабочего дня Дворца явно не стоило, поэтому Дилюк дождался вечера. Приходила матушка, отчитывала его. Потом рассказала о том, что происходило все эти три месяца. Говорила, каких огромных усилий стоило ей и Ее Величеству склонить общество к мнению о невиновности Дилюка. Делилась подробностями о следствии и о том, как Варка перевернул вверх дном половину благородных домов, лишь бы найти доказательства против заговорщиков. Потом объяснила, что Барбара добилась от Епископа права вмешаться в дело и наложить от имени Церкви вето на смертный приговор. В конце тоже просила сходить к Кейе, ведь все это делалось по его приказу.        И зачем они все так пытались его спасти?        Отец тоже приходил, но почти ничего не сказал. Он, наверное, был разочарован. Это должно было произойти рано или поздно, поэтому Дилюк смирился уже давно. Крепус — честный и справедливый человек, его ожидания было невозможно оправдать даже со всеми стараниями.        Он пошел к Кейе, когда солнце уже почти село. Обитатели Дворца развлекались на нижних этажах, но Дилюк надеялся найти брата в Императорских покоях. Ему казалось, что Кейя должен ждать его.        Так и случилось.        ***        Брат нашелся в спальне. Лежал, но как только вошел Дилюк, подскочил, садясь на краю.        — Зачем? — он задал вопрос, мучивший его с самой казни.        Прежние пустота и спокойствие исчезли. Брат всегда на него так влиял: невозможно было смотреть на него и ничего не ощущать. Когда Кейя просто был рядом, сердце стучало сильнее, и если он разговаривал, то в душе все переворачивалось наизнанку.        — «Зачем?» — у него был странный взгляд, Дилюк не знал, что он означает. — Ты не понимаешь?        — Ты должен был меня убить, — проговорил. — Должен был. И как Император, и как человек.        — Должен, — согласился Кейя. — И что? Вещи вроде долга и чести интересуют тебя, а не меня. Мне плевать.        Он говорил тихо, без ожидаемого вызова или злобы. С каким-то чуждым, несвойственным ему совсем смирением.        — Убить меня было проще, чем спасать.        Долг его и правда никогда не интересовал. Кейя любил искать наибольшей выгоды с наименьшими усилиями, и не оглядывался на мораль. Вот только он ничего не приобрел с этого спасения — лишь потерял.        — Возможно. Как Император, как человек, и как монстр, которым ты меня считаешь, я обязан был тебя казнить, — он усмехнулся горько. — Только это не «проще». Это невозможно, — он сделал долгую паузу и отвел взгляд. — Я не могу тебя убить.        Дилюк молчал. Он не был удивлен, но был почему-то напуган. Он не мог верить Кейе, хотя хотел. Или же мог, но не хотел — он не понимал. Эти слова звучали очевидно, но при этом абсурдно. Кейя мог убить его, но не захотел. Или же, наверное, хотел, но не смог.        Хотел… и не смог… дрожали ли его руки?        — Если это все, что тебе нужно было знать, — Кейя вдруг вскипел, резко, как всегда. — Тогда иди и ненавидь меня за это остаток своих дней. Это ведь в твоих чувствах все равно ничего не изменит.        — Не изменит, — Дилюк согласился.        Его чувств ничто не изменит. Никогда. Он сделал несколько шагов вперед. Ждал ли Кейя, что он правда уйдет — было непонятно. Тот отводил взгляд и кривил губы. Дилюк потянулся рукой и снял повязку с его глаза.        — Тебе следовало убить меня еще в тот день, когда я оставил тебе шрам, — признался. — Знаешь, почему я сделал это?        — Нет… — проговорил Кейя.        Дилюку казалось, что этот вопрос брат старался себе никогда не задавать.        — Я хотел тебя убить, — было странно говорить такое, не страшно, но противно. — Я был зол. Я знал, что сделаю это, за неделю или за две до того дня. Я не планировал этого, но не мог сопротивляться. Мне хотелось освободиться от тебя навсегда.        Кейя замер и почти не дышал. Боялся ли он?        — Ты остановился, — проговорил сдавленно.        — Да, — тяжелая правда. — И поэтому тем людям нужно было умереть. Потому что они заставили меня вспомнить, как просто тебя убить.        Кейя улыбнулся жестоко, поднял взгляд:        — И что? Проще умереть, чем всю жизнь пытаться не убить меня? Насколько же я тебе противен…        Дилюк снова не мог ответить. Кейя был прав.        — Знаешь, — в голубых глазах вспыхнуло безумие. — Можешь прикончить меня прямо сейчас. Это же «проще» — не правда ли? Ты ведь по какой-то причине решил, что мне подобное под силу, значит и сам сможешь. Если уж кому-то из нас придется сдохнуть, то пусть им будет тот, кто однажды уже сдался.        Всего на секунду Дилюку представилось, что он сжимает свои руки на чужой шее. Душит, выплескивая всю накопленную ярость, как и хотел, и чувствует жажду убийства на своих пальцах. Но у его настоящего тела руки вдруг отнялись. Ослабели и повисли безжизненно.        — Я сдался дважды, — он улыбнулся этому безумию. — Я не могу. Молчание повисло снова, но на этот раз Кейя не находил слов. Потом вдруг растерял всей злобы и отчаяние, сказал слабым голосом:        — Тогда не ненавидь меня больше. Я так устал от этого, я не понимаю, чем я это заслужил. Неужели я правда разрушил твою жизнь, как ты и говоришь?        — Это так, — Дилюк опустился на колени перед сидящим на кровати Кейей, смотрел снизу вверх. — Ты растоптал мои принципы, уничтожил мою личность, осквернил мое тело. Ты разрушил мою жизнь. И я ненавижу тебя за это.        — Почему… — у Кейи голос дрожал. — Почему ты позволил мне?        Он хотел ответить то же, что отвечал себе, сидя в камере. «Потому что ты стал моим оправданием». Но неожиданная мысль вдруг вспыхнула у него в голове, едва уловимое чувство… потребности.        — Потому что я хочу…        Дилюк поднялся на ноги, потянулся к Кейе рукой и коснулся щеки.        — Потому что мои принципы причиняют мне боль. Потому что моя личность отчаянно жаждет того, что ты легко позволяешь себе. Потому что мое тело не отзывается никому, кроме тебя.        Что еще он может делать? Только ненавидеть, и обожать, и презирать, и восхищаться, и мечтать о его смерти, и продолжать всем сердцем любить его.        Кейя поднялся резко, схватил Дилюка за талию и поцеловал в губы. Его поцелуи всегда были сладкими, но признаться в этом было почти невозможно. Потому что это грязно — целовать собственного брата, потому что мерзко скрывать ото всех эту ужасную страсть. У них двоих есть мать, отец, сестры и брат, у Кейи — жена и дочь. Есть люди, которые их уважают, люди, которые им доверяют, люди, которые считают их примером. И все они испытали бы отвращение, презрение и ужас, если бы узнали, как подкашиваются у Дилюка ноги от нестерпимой похоти, когда его брат прижимает его к себе.        Они лежали на кровати и стягивали одежду друг с друга. Кейя целовал ему шею и грудь, руки — запястья, ладони и пальцы, потом живот и бедра. Дилюк постанывал и трепыхался, потому что каждое касание жгло его кожу, будто клеймо преступника. Что-то умирало внутри него всякий раз. Надежда на чистую и праведную жизнь, вера в собственную честь и благородство, мечта о справедливом и благодатном мире. У Кейи были влажные губы и жаркий язык, и от этой постыдной ласки Дилюк почти кричал, вцепившись в чужие волосы.        Он ненавидел собственное тело, развратное и оскверненное, он презирал свою мерзкую и жалкую душу, он ужасался своему сердцу, которое жаждало большего, и он обожал — до дрожи и до крика обожал — все то, что Кейя делал с ним, и все то, что он сам делал. Он повторял, опускаясь на колени у кровати, те же движения. Слышал ужасные хлюпающие звуки, ощущал на корне языка тошнотворный привкус и чувствовал, как Кейе сейчас восхитительно-приятно, и с радостью дарил эту ласку снова и снова, пока слезы скатывались по щекам.        Они оказались вновь на кровати, Кейя прижимал к простыням его запястья, нависая сверху. Дилюк предавал себя, отдаваясь ему. Он раздвигал ноги и прогибался в спине, не просто как женщина, но будто продажная девка, к которой приходят благочестивые мужья и изливают всю грязь своего тела втайне от чужих глаз. Он чувствовал себя проклятым, оставленным, сброшенным во тьму без права на спасение, но чужое тело благословляло его нестерпимым наслаждением. Он царапал ногтями холодную от пота спину и тянулся требовательно к поцелую, ему нужно было больше, ярче, сильнее, больнее.        И мир вокруг рухнул, и его жизнь разлетелась на осколки, разбившись о пол этой спальни, и любая надежда была убита и растерзана, сожжена и задушена, проклята и забыта, и на месте их была Бездна, что горела в огне, и Дилюк горел вместе с ней, потому что иначе не хотел и иначе не мог. Кейя целовал его снова.