Хроники Меча и Ветра

Каэнри’ах — скрежет стали и кровь на сухой траве, навязчивый запах пороха и пепелище на южной границе. Империя войны, империя безграничной власти, не подчиненная никаким Богам. Множество слухов гуляло об этой земле вне ее и внутри. Будто Фурина де Фонтейн в тревоге кусает губы и запирается в кабинете, когда ей предстоит встречать посланцев из-за моря. Будто Великий Мудрец аль-Хайтам повесил генерала, что особо рьяно намекал на военный поход. Будто Властелин Камня бесконечно засылает шпионов на север, а в ответ неизменно получает их головы. И будто таинственная Царица лишь в Каэнри’ах видит угрозу своей власти. Что из этого правда — судить бессмысленно. Для Мондштадта, несчастного и оставленного Семерыми, самая страшная байка о Каэнри’ах не будет столь же жестока, как реальность. Великолепный дворец в самом центре столицы принимал гостей. Кареты Лордов и Леди двигались по главной улице Мондштадта к самому центру города. Их было много. Так много, что дворянством этой страны вполне можно было бы населить целый город. Лессиг Лоуренс был среди них, потерянный в общей толпе. Он смотрел из окна на улицу, его мыслями владели тоска и обида. Славного Мондштадта больше нет. Страны, которую его великий клан основал когда-то, больше нет. Лессиг прибыл на карете, украшенной фамильным гербом. Перед резными воротами, ведущими на площадь у дворца, его кучер остановил лошадей. Дверь открылась, и Лессиг ступил на брусчатку. Из других экипажей посыпали слуги, что несли чемоданы и саквояжи, но Лессиг не обращал на них внимания. Он смотрел на величие Алого Дворца. Шутка. Все здесь — один сплошной фарс. Даже имя, что носил этот дворец с давних лет, превратилось в издевку. Алый — цвет чести и мужества, цвет непоколебимой власти монарха, цвет огненных волос семьи Рангнвиндр. Этот дворец не имеет права носить свое имя, когда трон занимает узурпатор, что с упоением топчет сокровенное наследие Мондштадта. Прогулочная аллея венчалась фонтаном Барбатоса. Когда-то Лоуренсы пригласили фонтенийского архитектора и подарили короне в знак вечной преданности фонтанный комплекс, посвященный Семерым. Фонтаны располагались вдоль главного фасада дворца, каждый из них воплощал одного из Божеств и вместе с тем одну из добродетелей Короля. Теперь же это произведение искусства радует глаз дворянишек жидкой крови, которые наполняют свиту нового Императора. Лессиг прошел мимо, направляясь ко входу во дворец. Лакей в черном фраке встретил его, улыбаясь заискивающе. Взглянул на приглашение и повел Лессига в сопровождении слуг по дворцу. Празднество будет длиться три дня. Менее знатные дворяне прибывают лишь на день, чтобы присутствовать на церемонии и банкете. Те же, кого королевская семья выделяет, останутся в замке на последующие балы. Лессига проводили в предназначенные ему покои. Слуги тут же засуетились, раскладывая его багаж, маркиз Лоуренс все не мог справиться с подступающей тошнотой. Когда-то в королевском дворце их принимали, как почетных гостей. Ни один слуга не посмел бы спросить с них приглашения, им были бы выделены лучшие покои в замке. Сегодня же он будто ничем не выделяется из душной толпы иных дворян. И зачем отец отправил его сюда? Лоуренсы никогда не признают узурпатора — так было с самого начала. Они кровь от крови Мондштадта, его душа и его суть. Единственные, кто еще в силе из Великих кланов. Лессиг, разбитый, упал в кресло. Рука непроизвольно потянулась во внутренний карман шикарного кафтана, вынула на свет карманные часы с гербом. Отец вовсе не собирался преклонять колени. У Мондштадта еще есть шанс на спасение, есть шанс на то, чтобы трон занял истинный правитель. И пускай этот шанс утекает сквозь пальцы, он все еще есть. В глубине души Лессиг знал: Лоуренсы не одни в этой борьбе. И в эти три дня, когда мерзавцы буду праздновать победу, несогласные смогут сплотиться. *** Церемония в этот раз не была столь же пышной, как двенадцать лет назад. Когда короновали мальчишку, огромная процессия прошла по всей столице. Бедным раздавали еду и одежду, горожане веселились на ярмарках. Восьмилетний Император принял корону, а регент вышел с речью к народу. Лессиг не понимал, к чему было метать бисер перед свиньями. В тот день Великие кланы не присутствовали. Многие из старой аристократии отказались присягать на верность ребенку, наследовавшему кровь и титул завоевателя Ирмина. Мондштадту не нужен был Император. Лессиг непроизвольно сжал зубы. Из всех семей, кто отказался тогда приносить присягу, только Лоуренсы сохранили свое былое могущество. И ему было противно думать о том, благодаря кому, возможно, они все еще живы. Церемонию открывал хорал. В огромном зале ковровая дорожка была проложена от входа до королевского трона. Аристократы всех мастей стояли вдоль стен по разные стороны зала. Казалось, каждый из здесь присутствующих был невероятно горд в своем праве наблюдать церемонию. На балконе церковный хор исполнял «Молитву Четырем ветрам» — традиционную песнь на старомондштадском, что предшествовала обычно великим празднествам. «Когда цветут цветы и колышутся листья…» Богохульство. «Мы поем о ветрах и свободе…» Распахнулись двери. В сопровождении двух рыцарей Ордо Фавониус, в зал медленно вошли четверо. Рагнвиндры, наследники Мондштадта, среди который только один сегодня не был жалким предателем. Впереди — Великий герцог Крепус Рагнвиндр, нынешний регент при Императоре. Он был надеждой для них всех, когда принимал бразды правления. И он разрушил все, что не успел к тому времени его предок. Он нес в руках корону. Не ту, которой испокон веков венчали на царство королей Мондштадта. Эта была создана совсем недавно. Двенадцать лет назад. «Пусть ветер избавит от тоски и забот…» Позади от него шла та, чья голова должна была катиться с плахи десятилетия назад — княгиня Венесса, мать Крепуса. Этой женщине Мондштадт обязан своим упадком. Именно она, жадная до власти, перебила всю свою семью, заняв по праву крови место правящей Королевы. Но этого ей было мало. Она преподнесла раздираемый гражданской войной Мондштадт на блюдечке своему паршивому любовнику Ирмину, став его законной женой и Императрицей Каэнри’ах. Великая страна пала из-за одной единственной гнусной женщины, которой власть и плотские утехи были важнее чести, семьи и народа. Смешно, что, овдовев, она не стала именовать себя Вдовствующей Императрицей, а взяла титул, который носили женщины королевской крови в старом Мондштадте. Она будто смеялась. «Мы поем для семян одуванчика…» Вровень с предательницей шел юноша — герцог Дилюк Рагнвиндр. Лишь он один оставался лучом света для всех, кто отказался принять новую власть. Дилюк, сын Крепуса и внук Ирмина, имел алые волосы и, как и отец, носил фамилию Рагнвиндров, унаследованную от Венессы. Да, истинным правителям Монштадта этот парень — седьмая вода на киселе, но он единственное, что у этой страны осталось. Под руку с Крепусом же шла женщина, которую следовало и вовсе обделить вниманием. Великая герцогиня Николь Рагнвиндр, супруга нынешнего регента. В девичестве — никто. Ныне — тень тени своего мужа. «Пусть ветер уносит нашу молитву…» Великий герцог встал по правую руку от трона. «Вместе с семенами одуванчика» Хор закончил исполнение. Тишина стояла всего несколько секунд, прежде чем Великий герцог Крепус начал свою речь. — Подданные Империи! В последний раз я обращаюсь к вам, как человек, несущий бремя правления. Эти двенадцать лет мы следовали путем Императора Ирмина и Королевы Венессы, что объединили враждующие страны под одним знаменем. Эти годы не были простыми. И все же я верю, что передав сегодня престол истинному наследнику земель Каэнри’ах и Мондштадта, я смогу увидеть расцвет нашей великой Империи. Крепус замолчал, и с балкона послышались звуки оркестра. Неприятная дрожь пробежала у Лессига по позвоночнику. Он знал этот мотив слишком хорошо. «Gladius Imperii» — гимн Каэнри’ах. Музыка иноземцев звучала грубо по сравнению с мелодиями Мондштадта. В ней слышался лязг стали и стук военного сапога. «Выкованный из пламени, закаленный во льдах…» Лессигу было не по себе от того, что он знает этот воющий язык. «Рожденный в крови Меч Империи…» И вновь распахнулись двери. Под величественно-жестокие звуки гимна в зал ступил человек, само рождение которого возвестило о крахе Страны Ветров. Император Каэнри’ах, который сегодня примет бразды правления на себя. Кейя Альберих. «Рази врагов, Меч Империи, защищай, что ценно, Меч Империи…» Пафосные строки, подходящие убийце, но не Королю. В Мондштадте правителя называли «Солнце». Символ, что освещает путь и дает жизнь. Император Каэнри’ах же представал пред своим народом, как «Меч Империи». Способный лишь на то, чтобы бесконечно забирать жизни. «Нет ни страха, ни слез, ни молитвы…» Сопровождал правителя почетный караул рыцарей Ордо Фавониус, стражей Дворца и Императора, во главе с Эолой Лоуренс. Лессинг предпочитал не смотреть на нее. «Лишь Меч Империи в руке народа…» Как никогда Кейя Альберих сейчас напоминал взирающего вниз с многочисленных портретов Императора Ирмина. Захватчик, что постыдился даже открытой войны, смотрел всегда с презрением и гордостью на покоренный народ. И его внук сегодня будто воплощал в себе волю умершего предка. «Заточенный доблестью, волей и честью…» Вдруг Лессиг заметил нечто странное. Нечто омерзительное. Тошнотворное. Этот паршивец улыбался. Одетый в императорские одеяния, этот никчемный мальчишка наслаждался происходящим. Да, он получит свой трон сегодня. Он получит всё, что может иметь человек: власть, славу, золото, женщин… Всё падет к его ногам. И ему это нравится. «Рази врагов, Меч Империи, сияй во тьме, Меч Империи…» Узурпатор делает свой последний шаг к трону, музыка медленно затихает с последней фразой. «До конца времен и после». Великий герцог Рагнвиндр вышел вперед, неся перед собой корону. Альберих преклонил колено. В этом жесте не было видно ни признания, ни чести, ни осознания ноши, что возложат на него. Только гнусная игра хитреца. Крепус заговорил, уверенно, но без лишней театральности: — После долгих лет ожиданий начинается новая эра для Империи Каэнри’ах и Мондштадта. Я снимаю с себя долг, что нес двенадцать лет, и передаю наследнику Императора Ирмина и Королевы Венессы. Прими корону, Кейя Альберих, и вместе с ней прими свою власть. — Я буду справедливо править Империей, — отвечал узурпатор, — неотступно следуя клятве, которую дал народу в день своей коронации. Снова заиграл оркестр. Кейя поднялся, и, когда Великий герцог с поклоном отступил, Император занял свое место на троне. Струнные тянули что-то величественное, но незнакомое, когда пришло время передавать символы власти. Первой вышла княгиня Венесса, как нынешняя глава рода. Поклонившись в глубоком реверансе, она преподнесла Императору державу, выполненную из чистейшего хрусталя — символ чистоты помыслов, духа и крови правителя. Альберих был противоположен всем трем аспектам. После к трону приблизился генерал императорской армии Дайнслейф, и Лессиг едва удержал маску почтения на лице. Этот юнец появился из ниоткуда и взлетел по карьерной лестнице в считанные годы. Он так понравился этому паршивцу Альбериху, что тот даже отдал за него свою старшую сестру Джинн, лишь бы хоть как-то узаконить место этого человека при дворе. Тем временем генерал вручил Императору фамильный меч Альберихов — символ непобедимой мощи Империи. Иронично, что этот символ силы отдает человек, поднявшийся на разорении беспомощных провинций. Последней вышла Барбара — единственный представитель Церкви Барбатоса, присутствовавший на коронации. Лессиг был уверен, что ей позволили быть здесь лишь из-за того, что она приходилась Кейе младшей сестрой. Барбара преподнесла Священное Писание, как символ веры народа Мондштадта. Жалкое зрелище. Странно, но приблизившись к монарху, она замешкалась. Казалось, будто она быстро прошептала что-то с крайне серьезным выражением лица, и Альберих едва улыбнулся. Наконец, Барбара преподнесла последний символ власти и удалилась. Музыка переменилась, в завершение церемонии вновь звучал мондштадский гимн. Однако Лессиг предпочел бы еще раз услышать «Gladius Imperii», ведь даже он не так сильно осквернял этот зал, как «Лев и одуванчик», написанный в честь победы восстания Венессы. *** На балу на второй день царила атмосфера всеобщего веселья и праздника с едва уловимым ароматом политических интриг. Каэнрийские аристократы налаживали связи и украдкой пытались указать на свое первенство в том или ином вопросе. Мондштадские предатели не отставали: активно вели беседы, старались выделиться, приглянуться Императору и его семье. Лессиг не первый день жил на этом свете и не первый раз присутствовал на таких мероприятиях. Он умело надел маску учтивого джентльмена и влился в светские разговоры. Его целью было найти таких же, как он сам. Уязвленных, раздосадованных и оскорбленных. Легкие намеки, двусмысленные фразы, хитрые ужимки — и некоторые отвечали. Так же, будто невзначай. — Воистину, лорд Дилюк с детства отличался прекрасным темпераментом. «Не то, что его брат» — Ах, вы совершенно правы: лорд Дилюк станет отличным герцогом Мондштадта. «И отличным королем» — Он всегда так добр к своему народу, он образец благочестия! «В отличие от Кейи» — Признаюсь, в детстве Его Величество был… непростым ребенком… «Мерзким. Он был мерзким ребенком и вырос в такого же взрослого». Если верно читать между строк, можно многое узнать о жизни Императорской семьи. Например то, что Кейя с раннего детства задирал Дилюка. То, что Крепус выносил несправедливые наказания для обоих братьев, когда виноват был лишь Кейя. То, что Дилюк до сих пор предпочитает лишний раз не подходить к Императору и не разговаривать с ним. Впрочем, последнее было видно даже без лишних слухов. Несмотря на свою немногословность и холодность, герцог Рагнвиндр будто притягивал к себе всех «несогласных». Не только мондштадские аристократы, желавшие вернуть стране независимость, но и просто недовольные нынешним Императором почти бессознательно тянулись к Дилюку. Наверное из-за того, что во всем дворце он единственный смел хоть чем-то проявить свою неприязнь к Его Величеству. В замке, полном испуганных подхалимов, лишь он имел смелость отстраниться от сияния Короны и наблюдать с едва уловимым неодобрением за тем, как Император легкомысленно флиртует с дамами и пьет без меры дорогое вино. Лессиг решился, наконец. Когда общество герцога покинула изрядно захмелевшая юная леди, Лоуренс плавно занял ее место. — Лессиг Лоуренс, — представился он негромко. — Я вас не потревожу? — Вовсе нет, — лорд Дилюк отвечал без тени эмоций. — Вы кажетесь утомленным, — участливо проговорил Лессиг. — Всего лишь вино, — ответил тот так же сухо. — Оно пагубно влияет на мое настроение. Объявили танец. Пары посыпали в центр зала. — Не идете танцевать? — чуть приподнял бровь Дилюк. Лессиг слегка улыбнулся: — Как и вы, полагаю? — Как и я, — герцог кивнул по-прежнему отстраненно, а потом вдруг продолжил. — Знаете, меня и вправду утомил сегодняшний вечер. Лессиг было испугался жестких ноток в чужом голосе, будто прогоняющих его прочь, но вдруг заметил устремленный куда-то взгляд алых глаз. Там, в центре зала, кружился в вальсе Император и игриво улыбался какой-то знатной леди в годах. Глядя на выражение его лица, сложно было не испытать отвращения. Был ли этот человек искренен хоть раз в своей жизни? Они стояли молча какое-то время, пока Лессиг не заговорил снова, боясь упустить собеседника: — Вы будете проводить завтра прием? — Хотите посетить? На третий день прием проводили все приближенные Императора. На таких встречах обычно образовывались и видоизменялись «свиты». Знатные дамы, вроде Николь и Венессы, подбирали себе фрейлин, а мужчины развлекались игрой в карты и заключали сделки. И, конечно, на этих приемах чаще всего складывались «ночные пары», что впоследствии уединялись втайне от законных супругов. — Признаться, хотел бы, — ответил Лессиг, стараясь не звучать чересчур навязчиво. На секунду герцог задумался, а потом ответил чуть устало: — Завтра к шести планируется начало. Путь в мою гостиную спросите у лакеев — они покажут. — В таком случае я обязательно посещу ваш прием, — удовлетворенно кивнул Лессиг. Какое-то время они молчали, и пожалуй, это был бы верный момент для того, чтобы тактично удалиться, но, опередив собеседника, герцог вдруг спросил: — Маркиз Лоуренс, неужели и вас утомил… этот вечер? На секунду Лессиг замер. Сначала удивился, что его именовали по титулу, которым он не представился. Потом испугался неожиданной подоплеке вопроса. — Вовсе нет, — вежливо улыбнулся Лессиг. — Это ведь бал Его Величества. На этом он откланялся, уходя в противоположный конец зала. Такой ответ был опасен. Он мог бы прозвучать укором в адрес лорда Дилюка. Однако, по взгляду и секундной заминке было ясно, что под «вечером» имелось в виду поведение Его Величества. И в таком контексте ответ означал: «Я не имею права выражать свое недовольство Кейей Альберихом». И по какой-то причине Лессиг верил, что герцог Рагнвиндр оценит эту своеобразную честность. В конце концов, они оба прекрасно поняли друг друга. Оставшийся прием Лессиг беседовал с другими аристократами и старался не смотреть в сторону выхода. Там, бесстрастно наблюдая всеобщее веселье, стояла Эола. Его сестра. Позор их семьи. Он чувствовал на себе ее взгляд иногда. Холодный и острый, такой же, как был у нее в детстве. Лессиг не мог понять, как она оказалась в звании капитана Императорской стражи. Женщина, что возомнила себя рыцарем. Женщина, что пошла против своей семьи. Ее существование позорит не только род Лоуренсов, но и двор Его Величества. Почему никто даже не заикается об этом? Во время коронации Императора двенадцать лет назад, Лоуренсы не приехали в столицу, как и остальные Великие кланы. Однако Эола, тринадцатилетняя соплячка, каким-то образом умудрилась сбежать. Пока ее искали в герцогстве, она доехала до самого Дворца и объявилась на коронации. «Я не смогу присягнуть Вам от имени своей семьи, Ваше Величество. Однако, от собственного имени, я, Эола Лоуренс, клянусь верно служить Вам до конца своих дней». Эту абсурдную речь Лессиг потом узнал из слухов. Дальнейшие события никто правдиво не описывает, но ее точно причислили к корпусу Ордо Фавониус, как оруженосца — рыцаря-ученика. Дома она больше ни разу не появилась. Лессиг пошевелил плечами, стряхивая дискомфорт. Ему еще многое предстоит сделать на этом балу. *** Во внутреннем дворе императорской резиденции был разбит шикарный сад. Днем множество любопытствующих посетило его, восторгаясь мастерством дворцовых садовников. Но сейчас, когда вечер уже близился к ночи, тут не было ни души. И Лессиг пришел сюда именно поэтому. Нет, он не искал тут тишины и уединения. Он просто знал, что в этот вечер кто-то другой обязательно будет искать их здесь. Может, пара влюбленных. Может, дуэт заговорщиков. Может, подпольные дельцы. И, может, какой-нибудь интересный диалог случится между этими любителями спокойствия. Он бесшумно скользил по узким дорожкам, вслушиваясь в тишину. Сад был большим, предстояло обойти его целиком и не быть замеченным собственной добычей. Дорожка вела его от южного крыла, где располагались гостевые спальни, к северной части дворца — покоям Императорской семьи. И вдруг чуткий слух зацепился за что-то: — Прошу вас, прекратите. Кто-то шептал, спокойно, но с ноткой недовольства. — Нет, — тихо отвечал второй голос, посмеиваясь. Лессиг пошел на звуки, к которым присоединилось шуршание одежды. — Прекратите! — шепот стал возмущенным. «Влюбленные», — заключил про себя маркиз. Кто-то крайне настойчивый и кто-то крайне недоступный. — Хватит. Говорю же: хватит! Вы что, меня не слышите? — Зачем мне тебя слушать? — язвительный шепот смеялся. — Ты говоришь одно и то же каждый раз. Шорох усилился, будто кто-то вырывался или отбивался. Лессиг подошел достаточно близко. По какой-то причине шепчущие голоса казались ему смутно знакомыми, и он надеялся урвать хорошую сплетню. Если выглянуть за угол, любовнички предстанут перед ним, как на ладони. — Как же я тебя нена… Шепот прервался, но Лессигу уже было не до того. Прямо на его глазах один мужчина довольно грубо и явно насильно целовал другого. И, что самое ужасное, у одного из них — того, кто вырывался, и того, кто лицом оказался повернут к Лессигу — были алые даже в лунном свете волосы. Сердце подскочило куда-то к горлу. Он явно не должен был видеть этого. На мгновение маркизу почудилось, что зажмуренные глаза мужчины приоткрылись, что тот видел, точно видел его! Это был лишь миг перед тем, как Лессиг трусливо бросился бежать. Он узнал то, чего знать непозволительно. Увидел то, чего никак не должен был видеть. В личности второго мужчины глупо было сомневаться. Трудно даже со спины не узнать того, кого ненавидишь всю свою жизнь. Он не помнил, как вбежал в свою комнату. В его голове лишь копошились мысли одна страшнее другой. «Какого черта происходит в этой семье?!» «Альберих не дружит с головой даже больше, чем всем казалось…» «Они же братья! Пускай двоюродные, но… Они оба мужчины, в конце концов!» «Меня убьют» «От такой тайны не спасет никакой титул» «Это позор Императорского рода. Это позор Империи. И я видел это!» «Я умру» Он упал на кровать. Перед его глазами все ещё явно стояла та омерзительная картина. Он старался успокоить себя, старался мыслить здраво. Луна светила ему в спину тогда. Дилюк не мог видеть его лица, только очертание тела. В темноте да и в такой момент едва ли Дилюк обратил бы внимание на фигуру, что выглядывала из-за куста. Он слышал, как кто-то убегал. Скорее всего, они оба слышали. Но они не знают, кто это был, просто не могут знать. Да, кто-то подглядывал. Но во дворце сейчас толпа — даже Император не сможет вычислить его. Кто-то видел, как он бежал по замку? Нет. А даже если бы видел: темнота, коридоры один на другой похожи — его бы не узнали. Что тогда делать? Смешаться с толпой. Да, не выделяться. Вести себя так, будто ничего не произошло. Завтра прием у Дилюка, он обязан там быть. После того, как сам напрашивался, самое подозрительно, что он может сделать — не прийти на прием. Да, вести себя обычно. Не выделяться. И тогда он сможет убраться отсюда живым. Той ночью Лессиг так и не смог уснуть. *** Ко времени начала приема разум уже достаточно прояснился. Паника прошла, во Дворце не было видно никакой странной активности среди стражи или прислуги. Будто ничего и не было. И тогда удивительная мысль пришла к Лессигу в голову. Удивительного в ней было то, что она не посетила его раньше. «Дилюк ненавидит Императора намного сильнее, чем все думают». То, что происходило в саду ночью определенно не было плодом взаимной извращенной любви. Альберих буквально насиловал брата. «Как давно это началось? Как долго длится?» Дилюк обязан быть в ярости. Просто не может не быть. Любой мужчина на его месте испытывал бы жгучую ненависть к наделенному властью подонку, что берет его, как распутную бабу. Точно. Почему же никто не думал об это раньше? Дилюк — человек, который никогда не показывал своих чувств, от которого никто не получал ни улыбки, ни укора, смотрит на кого-то с осуждением и сторонится. Разве на языке нормального человека это не означало бы отчаянную ненависть? «Возможно, все не так плохо. Если я прав, подтолкнуть Дилюка на измену будет намного проще, чем казалось. Может быть, еще не все потеряно». С такими мыслями Лессиг входил в гостиную, где проводил прием герцог Рагнвиндр. Помещение было меньше, чем бальный зал, и не предназначалось для танцев. Тут стояли столы для игры в карты и бильярд, а вина наливали не в пример больше. И если на официальном балу все старались показать свою утонченность и хороший вкус, то эти приемы больше походили на пирушки «для избранных». Дамы вели себя куда более открыто, а мужчины не стеснялись крепкого словца. Здесь важно было показать, что ты свой. Что у тебя тоже есть маленькие грешки и пороки, которым приличное общество рукоплескать не станет. Лессиг устроился за игрой в преферанс, но исподволь наблюдал за Дилюком. Атмосфера вокруг, казалось, совершенно не подходила его холодной отстраненности и чопорной галантности. Однако, он вполне неплохо ощущал себя, играя в бильярд. Нет, он не вел себя так же, как остальные «свои». Но его более открытой позы и погрубевшей речи хватало подхалимам, чтобы сделать закономерный вывод: Дилюк расслабился. Лессиг общался с разными знатными мужчинами, немного флиртовал с женщинами. Ему казалось, что от нервов он знатно перебирает со спиртным, но поделать ничего он с собой не мог. В какой-то момент один из его карточных знакомых в недобром ключе упомянул Эолу, и Лессига совсем понесло. Он начал вдруг в красках описывать, каким же несносным ребенком она была и как разбила сердце отцу своим побегом. Правда в конце он не забыл добавить, что надеется, конечно же, надеется, что орден Его Величества благотворно повлиял на мстительный и жестокий характер Эолы. В какой-то момент — Лессиг не заметил когда — их разговор перетек в воспоминания о славном детстве. И где-то на моменте рассказа лорда Фицшеля о том, как он по юной глупости украл отцовского коня, к их разговору присоединился Дилюк. Поначалу он лишь слушал, но по дуреющим от бокала к бокалу глазам, всем вокруг становилось ясно, что оставлять его в стороне не стоит. Какая-то дама улыбнулась с явной хитрецой: — Ходят слухи, что лорд Дилюк был приличным ребенком, в отличие от вас, нахалов. — Ну что ж вы, милая, — пьяно отозвался кто-то. — И вправду, — вдруг заговорил Дилюк. — От меня тоже бывали проблемы. Все обернулись к нему, чуть опасливо, но с явным интересом. — В интересах Короны вдаваться в детали не стану, — на его лице промелькнула шальная улыбка, — но шрам на глазу у моего брата… — он задумался. — Скажем так, я присутствовал при его получении. По столам прошёлся несмелый ропот то ли страха, то ли одобрения. — Кстати, — неловко сказал Лессиг, беря на себя ответственность за интерес общественности. — Его Величество был без повязки на церемонии и вчера. А сегодня снова в ней… — Этот вопрос ведь не вредит интересам Короны? — хихикнул кто-то из лордов. Казалось, «интересы Короны» были здесь расхожей шуткой. — Думаю, она была просто не нужна в прошлые два дня, — меланхолично выдал Дилюк. — А сегодня понадобилась. — Тайна… — захмелев уже окончательно, вздохнул Лессиг. Дальнейшие обсуждения в голове сливались. Слуги все подносили и подносили бокалы и ему, и лордам, и Дилюку. И изначальная цель посещения приема как-то вылетела и вытекла из головы. Лессиг травил какие-то странные байки, приобнимал за талию незнакомую девушку, смеялся над похабными шутками лорда Фицшеля. Дилюк хмелел вместе со всеми. Говорил чаще, улыбался заметнее и даже усмехнулся разок над особо хитрой остротой. Но вдруг Лессигу поплохело. Резко и неотвратимо, и он отчётливо понял, что перебрал. Хотелось выйти на свежий воздух, проветрить голову. — Господа, я отлучусь, — пробормотал он. — Лорд Лессиг всё-таки не выдержал, — мрачно заявил кто-то. — Вам дурно? — забеспокоилась дама. Лессиг поднялся со своего кресла, нетвердо встал на ноги. Вдруг его взгляд встретили серьезные алые глаза: — Вы знаете, куда идти, маркиз? — Да… нет. Дилюк встал, огляделся чуть суетливо: — Я проведу лорда Лессига в ближайшую спальню и вернусь. Прошу быть благоразумными в мое отсутствие. Под нетвердые согласия они покинули комнату. По какой-то причине в мутный разум Лессига не пришло осознание, не закралась и мыслишка, что ситуация странная. Дилюк вел его вдоль по коридору, но головокружение одолевало все сильнее. — Вам плохо? — Лессиг слышал слегка взволнованный голос. — Мне бы… на улицу… — мысли отчаянно не хотели складываться в единую цепь. — Недалеко есть балкон, — проговорил Дилюк. — Я отведу вас. Они свернули куда-то, Лессиг не помнил, куда. Реальность утекала от него и запоздало приходила мысль, что ему никогда ещё не было настолько дурно от вина. Открылись балконные двери, и в лицо ударила ночная прохлада. Он приблизился к перилам. Прямо под ними красовался фонтан Кусанали. — Знаете, маркиз, — заговорил вдруг Дилюк до странного четко, — до сих пор Лоуренсы сохраняли свое положение только благодаря тому, что Кай очень дорожит вашей сестрой. Дилюк смотрел на фонтаны, а смысл его слов ускользал от маркиза. Ночная прохлада почти не помогала, и единственное, за что почему-то уцепились сознание, было это ласковое «Кай». Он никогда не слышал чтобы кто-то звал Его Величество так. — Я просто хочу донести до вас, — неспешно продолжил Дилюк, — что я совсем не так терпим к врагам Короны, как мой брат. О чем он говорит? О чем? — Да и после вчерашнего… Вы ещё слышите меня, маркиз? Лессиг уже ничего не слышал. Он падал в вечную тьму, от которой нет спасения. Следующим утром в фонтане Кусанали было найдено мертвое тело единственного наследника клана Лоуренс.