Хроники Меча и Ветра

День Барбары начинался с получасовой молитвы. Она просила Барбатоса, словами заученной мудрости, о благе, о разуме, о прощении, о добре, о стойкости, о любви и о защите от Пустоты для всех вверенных ей душ. Потом добавляла немного от себя, каждый раз разное. Сегодня просила дать ей сил и смелости — ей всегда этого не хватало, но сегодня особенно.        Потом она вела утреннюю мессу для прихожан. В дворцовом храме их обычно находилось немного — здесь мало кто почитал Барбатоса ежедневно, да и церковь бы не вместила толпу.        После мессы она завтракала с другими священниками и посвящала время делам прихода. Она руководила дворцовым храмом, поэтому всегда находилась какая-то работа утром и вечером. Ее духовные сестры и братья всегда разделяли с ней обязанности, чтобы освободить друг другу время на молитвы и службы. С тех пор, как она пришла в церковь, почти никогда не чувствовала себя одинокой: ей всегда были готовы помочь, и сама она всегда отвечала чужим просьбам.        Когда дела уже можно было оставить, она занялась пастырской работой. Как глава церкви, она обычно принимала исповеди, общалась с прихожанами и, когда просили, проводила совместные чтения Писания или преподавала учение Барбатоса.        Пришла леди Вивьен, маркиза и жена придворного чиновника, и хотела исповедаться. Барбара провела ее в исповедальню — небольшую комнатку, освещенную только лампадами, с двумя скамейками друг напротив друга.        — Я хотела бы просить прощения у Барбатоса за свою дочь… — начала леди и вдруг замолчала.        Бабрара ощутила ее тревогу, и проговорила мягко:        — Вам нечего бояться, я буду с вами, как и Он будет с вами.        — Моя дочь, Лилия… разорвала Священное Писание. Я оставила книгу на своей кровати, и ушла. А когда вернулась, то обнаружила, что Лилия вырывала страницы из Писания и рисовала внутри углем. Я отругала ее сильно, но мне неспокойно. Я не знаю, что делать теперь, и боюсь, что Барбатос будет на нее в гневе.        — Вашей дочери ведь только исполнилось три года? — уточнила Барбара.        — Это так.        Маркиза Вивьен была печальна и винила себя.        — Это не плохо, — проговорила ей Барбара. — Вашей дочке ведь всего три, она еще не может общаться с Писанием так, как умеют взрослые, читая строки и размышляя над стихами. Но она пыталась сделать это, как могут дети — через прикосновение, рассматривание и игру.        — Но ведь… — хотела возразить маркиза и осеклась.        — Подумайте, маркиза, свята ли книга? Свята ли ее обложка, бумага и чернила? Нет, все это — лишь наш способ общаться со Словом. Если вашей дочери интересно Писание, можете знакомить ее с ним так, как ей проще. Пусть выберет страничку, а вы ее прочитаете. Тогда, возможно, она нарисует углем что-то, что навеют ей ваши слова, — Барбара улыбнулась увереннее. — Если вы будете ругать и пугать ее каждый раз, когда она будет подходить к Писанию, как же она сможет полюбить его?        — Наверное, вы правы, — проговорила маркиза. — Спасибо.        — Ветер направит вас, леди Вивьен.        После было еще несколько исповедей, между которыми Барбара просто общалась с людьми, приходящими в церковь. Она знала, что к ней за исповедью всегда обращались только те, кто нуждался в совете или поддержке, потому что сама она не умела иначе. В церкви были молчаливые священники, которые за всю исповедь могли только поприветствовать и попрощаться, но Барбара так не могла. Ей всегда хотелось помочь, успокоить, вернуть человека из мрака печали к истине и к свету. Но Барбатос учит понимать и любить всех людей, поэтому Бабрара решила, что, наверное, некоторым просто легче говорить свои исповеди тишине и Богу, а не живому человеку. Она помогала прихожанам так, как могла сама, и других не бралась учить.        Розария принесла ей письмо в середине дня. Отдала в руки сказав: “ответ от Епископа”, и удалилась молча. Она была из тех заблудших душ, кому трудно перешагнуть прошлое даже в лоне Церкви. Она росла в банде, убивала людей с самого детства и, наверное, до сих пор не забыла своего жуткого искусства. Она выполняла грязные поручения для Императора, и Барбара знала об этом. Печально было видеть такого человека среди своих сестер, но сейчас Розария жила более праведную жизнь, чем раньше — как бы то ни звучало в ее случае. Она не стремилась к этому сама, но Барбатос вел ее дорогой искупления. От жизни преступницы она пришла к служению Короне и работе в храме. Возможно, однажды ветра изменят жизнь этой девушки снова. По крайней мере Барбара молилась об этом.        Конверт в руках напоминал о себе. То, что внутри него, многое должно было решить сегодня. В своей келье Барбара открыла письмо, там были всего две строки, но сердце замерло.        “Благословляю тебя, сестра, в твоем деле. Говори от имени Церкви, и да поможет тебе Барбатос”        Барбара прошептала молитву. Стараясь обрести так желанное ею мужество, она повторяла святые слова раз за разом, пока договаривалась с сестрами о своем отсутствии, пока выходила из дверей храма, пока шла сквозь парк и сад к Дворцу.        Она не любила это место. Пускай священникам и не должно судить людей, но Барбаре было плохо во Дворце с его обитателями. В меру своих сил она оберегала их души, но для нее самой эти коридоры были сродни пытке. Она бежала отсюда когда-то. Бежала к людям, которые ее не обманывали, к жизни, за которую не было бы стыдно, к Богу, который заслуживал почитания больше, чем мирские страсти. Поэтому ей непросто далось решение, которое она приняла. Вмешиваться в дела двора, участвовать в политической игре — все это было для нее противно. Она не чувствовала в себе права влиять на мирской суд и мирской закон, и все же шла вперед. Она собиралась спасать не душу, как должна была, но плоть и кровь. Простит ли ее Барбатос? Ноги несли ее на верхние этажи центрального здания — она надеялась, что забыла эту дорогу. Барбатос судит души, но не тела: над ними у него нет власти. В земной жизни действуют земные законы. Барбара хотела вторгнуться в них, заявить свое божественное право решать чужую судьбу. Нет, едва ли ей удасться отмолиться легко.        Впрочем, Барбатос ведь благоволит свободным. А что есть свобода, если не возможность совершить ошибку?        Она постучала в дверь кабинета Императора. Почти сразу знакомый с детства голос крикнул ей войти. Она шагнула внутрь, поклонилась с молитвенным жестом. Кейя казался удивленным в ту секунду, когда поднял на нее глаза.        — Пришла читать мне нотации? — спросил, кривясь. — Уволь, у меня нет на это времени.        Он выглядел плохо. Глаза будто впали, исхудали щеки, кожа была нездорово бледной. Неужели происходящее так подкосило его? Она вдохнула глубоко, про себя вновь читая молитву. Она надеялась, что Барбатос не забудет ее даже сейчас.        — Я не готова смотреть на то, как брат прольет кровь брата, — сказал она, и голос почти не дрожал. — Герцог Дилюк Рагвиндр рожден подданным Мондштадта и крещен в вере Барбатоса. Посему, пользуясь священным правом, данным Королями Мондштадта Церкви Барбатоса, я накладываю вето на приговорение его к казни.        Барбара со страхом в сердце наблюдала за изменениями лица Кейи, но несколько секунд тот будто вообще не понимал, что именно она сказала. Во времена независимого Мондштадца, Церковь могла наложить абсолютное вето на королевский указ. С тех пор, как Каэнри’ах и Мондштадт объединились при власти Ирмина, это право не использовалось ни разу. Но оно никуда не исчезло вместе с Королями, что даровали его. И пускай власть Императора куда сильнее, ему придется хотя бы учесть право Церкви в этом решении.        Вдруг Кейя будто просиял. Радость, сила и почти восторг отразились в его глазах, полностью сбивая Барбару с толку.        — Признаюсь, я правда не ожидал, что из всех людей в этом проклятом дворце именно ты будешь той, кто способен перевернуть игру. Действуй. Я подпишу любые бумаги, какие скажешь, просто сделай это. Устрой грандиозный скандал, пускай вся страна узнает, что Церковь Барбатоса против этой казни.        Барбара стояла, ошеломленная. Она рассчитывала на крики, на гнев и ярость, на отчаянную борьбу. Она ведь пришла оспорить его власть, пришла заявить, будто он не имеет права решать, кому жить, а кому умереть. — Что? — Кейя смотрел с осуждением и усталостью. — Неужели даже ты поверила, будто я всерьез намерен убить его? — Барбара молчала, и Кейя рассмеялся без радости. — Каким же чудовищем вы все меня считаете. Хотя сейчас оно и к лучшему.        Он не желает Дилюку смерти? Что-то в груди у Барбары будто расцвело после этой мысли. Она проговорила несмело:        — Я хочу посетить Дилюка, предложить ему исповедь.        — Хорошо, — Кейя согласился после недолгого раздумья. — Но, пожалуйста, не говори ему ничего о нашем разговоре, о моих намерениях и ходе дела. Он не в том состоянии, чтобы знать лишнего.        — Разве можно… — начала Барбара, удивляясь своей смелости, — быть “не в том состоянии”, чтобы знать, что тебя хотят спасти от казни?        Кейя поднял на нее глаза, и взгляд прожигал до костей.        — Можно, — ответил стальным голосом.        Она вышла из кабинета, почти сбежала. Кейя всегда пугал ее. Сколько себя помнила, она не чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Может, из-за его жуткого жестокого взгляда, может, из-за тех злых шалостей, которые иногда доставались и ей, может, из-за абсолютно непредсказуемого настроения, которое менялось от веселья к ярости в считанные секунды. Она и правда все это время… считала его чудовищем.        Барбара шла по коридорам к подземельям. Странное озарение вдруг пришло к ней. Барбатос учит прощению и состраданию, учит, что каждый может измениться. Но еще он учит чистоте взгляда. Учит видеть каждого человека без пелены оценки и мнения, таким, какой он есть. Кейя, который всегда казался почти порождением Бездны, сейчас весь измучен отчаянным старанием не брать на себя грех братоубийства. А Дилюк, который стремился к праведной и честной жизни, убил пятерых человек.        Почему Барбара даже не задумалсь о том, сколь ужасно его преступление? Почему, лишь услышав о его деянии, она сразу принялась оправдывать его и молить за него Барбатоса? Ни секунды она не думала, что он мог хотеть их смерти. Она помнила его человеком болезненно-честным и тяжело переносящим несправедливость мира вокруг. Когда он так изменился? Или же он всегда был таким?        С этими тяжелыми мыслями она дошла до подземелий. В необходимости успокоить свой ум, она снова шептала молитву. Обращение к Барбатосу не было для нее простой привычкой: она так напоминала себе о вещах, которые на самом деле важны, и обращала взгляд внутрь себя. В чем она чувствует свою вину? Где она поступила нехорошо и какие ее мысли могут привести к беде? О чем она хочет просить? Что ценно для нее сейчас и на самом ли деле это так важно, чтобы нести это в своей жизни рядом с Богом? Она вспоминала, ради чего встает по утрам и ради чего старается каждый день, поднимала свой взгляд от земли к небу и обретала силу идти дальше.        Она попросила рыцарей проводить ее в камеру Дилюка. Ей открыли дверь и пустили внутрь. На сколоченной из досок кровати, накрытой тонкой подстилкой, лежал ее брат. Он повернул голову к ней немного лениво.        — Мне не в чем исповедаться, — сказал сухо.        Никто из ее братьев не встречал Барбару с радостью сегодня. Но воспоминания о разговоре с Кейей придавали ей уверенности: возможно, и сейчас все сможет обернуться к лучшему.        — Я просто хочу поговорить, — она успокаивала его настороженность.        Прошла глубже в камеру и опустилась на пол у стены. Ей хотелось сесть, чтобы показать свою решимость не отказываться от разговора, но в камере не было мебели, кроме кровати и маленького стола.        — О чем? — он спрашивал без интереса.        — Как вы оказались здесь? Что случилось?        Дилюк усмехнулся зло:        — Не делай вид, будто не знаешь, в чем я виноват.        Он обращался к ней неформально. Дилюк редко говорил так даже в детстве, и она не помнила, чтобы он фамильярничал хоть с кем-то.        — Я знаю, — кивнула Барбара. — Но я служительница Церкви, а не судья — сухие факты мне ни о чем не могут сказать.        — Ты пришла поговорить о моих чувствах? — он все еще смеялся над ней со злостью. — О Боге? О раскаянии? Зачем? Я сгину в Бездне, и этого не изменить. Я родился только за этим.        Никто не “рождается” для Бездны. У человека всегда есть свобода в том, будет ли он спасен или отправится в Пустоту. Но Дилюк знал эти проповеди лучше многих. И ему не становилось от них легче.        — Вы снова предполагаете в себе какое-то врожденное зло, — вздохнула она. — Я знаю, что для вас праведность — не пустой звук, но почему тогда вы отрицаете ее сейчас?        Он поднялся, сел на своей кровати и смотрел на Барбару с пугающим безумием: — Я убил шестерых человек, и в их смерти не раскаиваюсь ни капли, — шестерых? — Что толку от мечты жить нормально, когда она разбивается об этот гнилой мир раз за разом? Я пытался, ты знаешь, что я пытался быть лучше всего этого, но я каждый раз не справляюсь. Я падал ниже и ниже всю свою жизнь, я больше не могу выбраться. Никогда не мог. У меня не было шансов с того дня, как я был рожден.        Он отвратителен сам себе, он осознает свое падение, но винит в нем судьбу. Такие люди всегда сложны. Они не могут прийти к Богу, потому что для этого необходимо почувствовать свою свободу принять или отвергнуть Бога, но они не видят в себе никакой воли. Они просто падают, будто со скалы, а не идут вниз своими ногами.        Но по какой-то странной причине Барбаре казалось, что Дилюк притворяется. Играет роль безвольного не перед ней, а перед самим собой.        — Вы убили их, вы ощущаете вину за это — не отпирайтесь, — она добавила силы голосу. — Вам плохо. И тем не менее вы отказываетесь раскаяться. Почему?        — Они должны были умереть.        — Почему?        — Потому что я хотел убить их.        Отговорки. Все это — отговорки. Она не верила ему: никто не хочет убить незнакомого человека просто так.        — Вы защищали брата? — предположила она.        — У них не вышло бы убить его.        — Тогда зачем вы убили их? Что могло оказаться для вас значимее, чем ваше искреннее желание следовать букве Писания?        Почти моментально Дилюк пришел в ярость. Барбара никогда не видела его таким, она даже представить себе не могла, что в его взгляде может быть столько ненависти, столько желания уничтожить, разорвать, причинить боль. Дилюк, обычно холодный и отстраненный, сгорал в огне и мог сжечь все вокруг вместе с собой.        Она боялась его. Сильнее, чем когда-либо боялась Кейи.        — Зачем ты это делаешь? — он едва сдерживался, чтобы не кричать. — Зачем ты пытаешься залезть мне под кожу? Я все равно скоро умру, и только это способно меня спасти.        Кейя не врал. Он и правда не в том состоянии, чтобы говорить о жизни.        — Я скажу вам то, что не должен говорить слуга Барбатоса, — он поднялась на ноги. — Сдайтесь. Прекратите искать спасения, прекратите думать о Боге. Если вера в Барбатоса заковала вас в цепи — вы веруете в идола. Барбатос даровал каждому свободу, так имейте мужество ей воспользоваться. Если вы видите Бездну своим единственным концом, то шагайте к ней с гордостью, как человек, который сделал свой выбор.        Она не смотрела на Дилюка, когда уходила. Ей было слишком страшно. Барбара многого наговорила, но не была уверена, что тронула его душу хоть чем-то. Вернувшись в храм, она написала Епископу с пересказом просьбы Кейи. Чтобы спасти Дилюка, если не его душу, то хотя бы тело, она должна была устроить показательную ссору с Короной.        Где-то на задворках сознания копошились стыд и вина. Она понимала, что после того, как все это закончится, ей придется месяцами отмаливать все свои непозволительные слова и мысли. Но она не делает зла, она была уверена в том, что сейчас ее аморальные действия лучше самого праведного бездействия. Если она позволит себе утонуть в самобичевании, то ничем не будет отличаться от Дилюка.        Она заканчивала свой день молитвой. Сначала произносила знакомые фразы, а потом добавляла от себя. Она просила Барбатоса о том, чтобы он даровал способ праведникам творить благо, не впадая во грех. Но это была наивная молитва, ведь на нее в Писании уже был ответ.        Барбатос любит праведных, но благословляет свободных.