Хроники Меча и Ветра

Кейе донесли, что Дилюк заболел, на следующий день после его возвращения со встречи заговорщиков. Рейндоттир сказала, что симптомы похожи на расстройство желудка или на кишечную бактерию. Или на мышьяк. Кейя понял все в ту же секунду, но не смог среагировать. Ждал. Просто хотел убедиться в том, что Дилюк и правда сошел с ума.        Через три дня ему доложили: полицией было найдено пять тел. Герцог Лоуренс, герцогиня Ладнрих, герцог Имунлаукр, маркиз Хелле и маркиз Эдегор. Все пятеро заговорщиков были мертвы. Кейя испытывал ярость, с которой еще не был знаком. Его почти лихорадило, трясло и мутило, когда он выслушал отчет. Он заперся в своих покоях. Не хотел ни видеть, ни слышать вообще никого. Приказал только закрыть Дилюка в дворцовых подземельях. Благо, к моменту смерти остальных, тот был уже здоровее некуда.        Кейя лежал на кровати. Его раздражал солнечный свет, и он задернул шторы. Его раздражали звуки снаружи, и он выгнал прислугу. Его раздражал собственный разум, но из него он вырваться не мог. Он потерял способность мыслить и рассуждать. Все, чем была занята его голова — это хаотичный круговорот одного и того же раз за разом.        В поступках Дилюка не было смысла. Не было причины убивать их, даже такой незначительной, как в случае с Лессигом. Дилюк знал, что не отмоется. Знал, что идет на эшафот. Убийство пятерых невиновных — а ведь они все еще были невиновны — это всегда казнь. Он выпил яд вместе с ними. Собирался умереть? Но он точно сделал что-то, чтобы избежать смерти: принял угля или вызвал рвоту. Зачем? Кейе все равно придется убить его. Так не проще ли было бы помереть от яда? Или он хотел заставить Кейю страдать напоследок?        Его хотелось убить. Правда хотелось. Ярость была настолько сильной, что Кейя бы отдал приказ о казни прямо сейчас, без расследования и суда. Но он пытался сдержать себя зачем-то.        Его трясло от злобы, отчаяния и бессилия. Чертов Дилюк. Притворяется нормальным, притворяется правильным и хорошим, таким честным, что тянет блевать, а потом совершат подобное. Он никому не сделал лучше. Он никому не помог. В этом не было смысла, не было цели, он убил их потому, что хотел убить.        Кейя сдавленно застонал, сжимая подушку в руках. Дилюк умрет. В какой момент его ненависть застила ему глаза настолько, что он посчитал хорошей идеей умереть, лишь бы сделать Кейе больно? В какой момент его собственная жизнь, в которой он не знал бед и лишений, стала ему настолько отвратительна, что он предпочел быть казненным? Если ему настолько опротивело все это, почему он продолжал? Зачем? Зачем целовал, зачем защищал, зачем помогал и был всегда рядом?        Дилюк получит, что хотел. Сдохнет, как собака, казненный по указу собственного брата. Пятнадцать лет агонии будут забыты им раз и навсегда, когда его душа сгинет в Пустоте, и пятнадцать лет помешательства Кейи останутся в прошлом, когда он не сможет больше никогда взглянуть на брата. Они оба будут счастливы наконец-то.        Кейя ощутил, как подступают позорные слезы. Он не мог потерять Дилюка, просто не мог позволить себе лишиться его, никак. Ему было так страшно, так холодно и страшно, как в первые ночи после переезда из Дахри. Он не хотел убивать его. Он не в силах был убить его. Невозможно просто выкинуть из своей души половину прожитой жизни, невозможно забыть то единственное, что помогало тебе помнить самого себя. Потерять Дилюка — это потерять землю под ногами, потерять опору и единственную защиту, которые остались у Кейи после Дахри. Убить Дилюка — это убить всю ту жизнь, которой он жил после серого холода, проснуться снова восьмилетним мальчиком, который неделя за неделей замерзает насмерть. Кейя бы застрелил себя прямо сейчас, лишь бы не суметь отдать этот чертов приказ.        Он надеялся, что Дилюк рад. Потому что только этот выродок и способен заставить Императора корчиться от рыданий.        ***        Кейя пришел в себя к следующему дню. Не успокоился — конечно, нет — но хотя бы не дрожал в лихорадке. Ум прояснился. Эмоции по-прежнему захлестывали его, но теперь он мог мыслить и рассуждать.        Единственное, что он может и должен делать — тянуть время для расследования. Если будет хоть одна улика, прямо указывающая на заговор, Дилюк сможет избежать казни. В законе Каэнри’ах строго карается “убийство невиновного”, но если убитым был преступник, наказание смягчается или отменяется. Это примечание создавалось для того, что сделать законным убийство разбойников, насильников, грабителей и даже врагов на войне.        Кейя вызвал Варку к себе в кабинет, они еще ни разу не говорили обо всей этой ситуации. Обер-полицмейстер явился очень быстро, испуганный и взволнованный.        — Ваше Величество… — поклонился, хотел начать говорить что-то, но передумал. — Дилюка допрашивали? — сразу спросил Кейя.        — Нет… — растерянно проговорил Варка. — Ждали приказа.        — Хорошо. Не трогайте его пока что, я сам с ним поговорю.        — Понял, — Варка снова поклонился. — Я открыл дело об убийстве, но не хотел предпринимать ничего без Вашего ведома. Какие будут распоряжения?        — Ищите улики к заговору, — произнес Кейя, и его собеседник, казалось, сильно удивился. — Напишите, что Дилюк дал показания против них, и воспользуйтесь этим делом, как поводом к открытому расследованию заговора. Обыскивайте поместья, допрашивайте участников салона и их ближний круг — мне нужны доказательства, и любыми средствами.        — Как прикажете.        После разговора с Варкой Кейя навестил тетушку Николь. Та была разбита, совсем растеряла привычной хватки и сдержанности. Кейя не дал ей ничего сказать: он бы не вынес этих разговоров. Попросил ее воспользоваться своим влиянием на двор и пустить слух о заговоре, который уже тайно расследовался полицией до случившегося.        Потом он зашел к Лизе, поручил ей заняться газетами. В печати уже вышли статьи о жутком отравлении пятерых влиятельных аристократов, и скрыть обстоятельства дела возможным не казалось. Кейя хотел, чтобы и в газеты просочилась информация о предотвращенном заговоре.        Все это Корону красить не будет. И простому народу, и аристократии очень не нравится вспоминать, что за их действиями могут следить, их переписки — читать, а разговоры — подслушивать. По престижу Короны этот скандал ударит заметно, особенно, если доказательств заговора так и не будет найдено. Впрочем, если это убедит общество в невиновности и праведности Дилюка — Кейя готов запачкаться. Он отдал все распоряжения до посещения тюрьмы. Просто на всякий случай. Кейя не был уверен в том, что после разговора с братом не возжелает его немедленной казни, поэтому все приказы делал в момент, когда еще способен был рассуждать здраво.        Он спускался в подземелье, сопровождаемый лишь вечно безмолвной Эолой. На самом деле, в тюрьме под Дворцом уже много десятков лет никого не держали. Когда-то давно, когда Мондштадт был маленьким княжеством, сюда правда заключали преступников, потому что не было в стране мест защищеннее, чем королевский замок. Сейчас по Каэнри’ах разбросано множество тюрем, и нет повода держать кого-то опасного под боком у Императора. Если только этот кто-то не совершил преступление на территории Дворца.        Несколько рыцарей Ордо Фавониус сейчас сторожили подземелье, и Кейя приказал им провести брата в допросную. Это была небольшая комната со столом и двумя стульями. Она тоже не использовалась очень давно, но ее поддерживали в чистоте, как и всю тюрьму, чтобы плесень и сырость не распространились отсюда на весь Дворец.        Дилюка привели к нему, хотели приковать к стулу, но Кейя запретил. Выслал всех за дверь. Брат выглядел неплохо. На нем не было синяков и ран, значит, его догадались не бить при задержании, цвет лица тоже был хорошим — значит, кормили. Но вот алые глаза были абсолютно пусты.        — Ты расскажешь мне, зачем убил их? — начал Кейя, стараясь сохранять самообладание.        Никто из них не решился сесть. Дилюк неподвижно стоял у двери, где вошел. — Захотел, — отвечал он коротко и с вызовом.        Кейя все еще держался.        — Какова была цель? Почему ты захотел их смерти?        — Они мне надоели. Слишком много бед от столь жалких существ.        Его голос был абсолютно мертвым. Единственное напоминание, что перед Кейей не говорящая марионетка, а живой человек — это одержимая ярость, которая иногда вспыхивала во взгляде, чтобы тут же угаснуть.        — Почему не отказался от этого дела, как я и предлагал, почему ты просто не ушел? — самообладание таяло постепенно.        Дилюк улыбнулся холодно:        — Это не решило бы проблемы.        — Ты думаешь, что решил проблему? — Кейя говорил сквозь зубы. — Ты правда думаешь, что хоть кому-то сделал лучше?        — Конечно. Семьи ослаблены потерей своих глав, Ваши противники разобщены после смерти леди Ландрих, которая держала их вместе. Воспользуйтесь этой ситуацией: спустите на них полицию, запугайте их, разрушьте их жизни и заставьте уехать из страны. Избавьтесь от них, а потом и от меня. И тогда не останется никого, кто мог бы Вам противиться.        Он правда обезумел. Кейе снова хотелось кричать и плакать. Его голос полнился ненавистью, когда он, едва помня себя, говорил:        — Ты ведь не думаешь, что я позволю тебе умереть?        Прошло лишь мгновенье, когда лицо Дилюка исказилось отчаянием и яростью, а потом Кейя почувствовал боль. Его повело вправо, и он рухнул на колени, не сумев удержать равновесия. Из его носа капала кровь, скула пульсировала болью.        Кейя ждал второго удара. Он знал, что Дилюк не остановится.        Из-за шума вбежала Эола, всего за секунду вывернула Дилюку руки и повалила наземь.        — Вы в порядке? — ее голос звучал испуганно. — Что случилось?        — Ничего… — проговорил Кейя. — Проводи его в камеру.        Эола помедлила, будто не зная, как поступить, но потом подчинилась. Кейя остался в одиночестве, все еще сидел на полу, не в силах подняться. Щека болела, он прикрывал рукой нос, но кровь продолжала течь. Дилюк делал все, чтобы не оставить себе шансов выжить.        Ударить Императора — это не то же самое, что устроить драку с любым другим человеком в стране. Это ужасное преступление, высшее оскорбление Короны и Империи, это одного хватит, чтобы приговорить к страшной смерти. Каким же жалким Кейя будет выглядеть в глазах двора, когда стерпит такое.        *** Время шло. Полиция ничего не находила. Когда Кейя объявился в медицинском крыле, истекая кровью, чувствовал себя странно и глупо. В прошлый раз с ним хотя бы был Дилюк. Рейндоттир обработала его раны чем-то, что остановило кровь, потом наложила охлаждающие компрессы от отеков и синяков. Следующие недели по нескольку раз в день она меняла компрессы и заживляющие мази. Кейя ни с кем не говорил о произошедшем, и никто не решался спросить его.        Каждый день с начала расследования казался невыносимым. Кейя ходил, как тряпичная кукла, выполнял свои ежедневные обязанности, решал государственные проблемы, ел и спал. Он не позволял себе думать, не позволял чувствовать, иначе сошел бы с ума.        Лиза помогала ему с его делами, как могла. Даже забыла на время свои интриги. Но она не могла успокоить его, не могла поддержать. Никто бы не смог. Где-то за пределами его мыслей подрастала его дочь.        У него было три способа спасти Дилюка от смерти. Первый — самый очевидный, который останется лишь на крайний случай. Не подписать приказ. Человека такого статуса невозможно призвать к ответственности без слова Императора. Даже если суд признает Дилюка виновным, Кейя может не подписать приговор. Но такой жест раз и навсегда уничтожит веру Каэнри’ах в справедливость и честность своего Императора.        Второй способ чуть менее радикален. Заставить народ желать Дилюку жизни. Это сложно, но не невозможно. Николь и Лиза делали свое дело — по стране ходили разговоры о неоднозначности поступка юного Рагнвиндра и задавались вопросы о правомерности вынесения столь жестокого наказания. Кейя хотел прикинуться суровым правителем, ценящим закон, но потом объявить, что “по воле народа вынужден смягчить наказание”. Сейчас даже во Дворце большинство верило, что Дилюку не жить. Ярость Кейи была слишком убедительна.        Третий вариант почти идеальный: найти доказательства заговора и вместо убийства судить Дилюка за то, что действовал без приказа. Можно было бы наплести любой лжи и вывернуть ситуацию так, будто его вина лишь в том, что он убил их, не дождавшись на то сначала дозволения. Если и народ будет на его стороне, то ни у кого не возникнет вопросов к такому решению.        Вот только улик не было. Нет, дело не основывалось только на словах Дилюка, которые ничто не способно подтвердить — все было не настолько ужасно. Дом, где встречались заговорщики, годами принадлежал семье дворецких, служащих Лоуренсам, и никак не мог быть связан с Дилюком. То, что салон Ландрих был негативно настроен к Императору, и то, что с каждым годом их рассуждения становились все радикальнее, подтверждал каждый, кто общался с ними. Никакой суд не смог бы всерьез рассматривать версию, будто Дилюк сам заманил ничем не связанных друг с другом людей в тот дом и убил. Была еще одна маленькая деталь, косвенно говорящая в пользу заговора. При допросах и обысках в доме Лоуренсов был найден мышьяк. Слуга признался, что, вернувшись с того собрания, герцог Лоуренс сразу приказал ему раздобыть яд. Потом заболел, но приказ-то не отменил, поэтому яд слуга нашел на всякий случай, а вот Лоуренс умер. У бедолаги не хватило ума избавиться от улики, и она была обнаружена в его тайничке в доме.        Кейя не мог не задаваться вопросом, действительно ли Дилюк просчитал все это, или произошла странная случайность. Хотя он тут же одергивал себя, стараясь не думать о брате. Мотивы и желания Дилюка были настолько бессмысленны, что Кейя впадал в ярость всякий раз, когда вспоминал его. Одного тайника с мышьяком было недостаточно. Этот яд мог предназначаться кому угодно, и прямых доказательств того, что он обязан был попасть на дворцовую кухню не было. Даже слуги и родственники Лоуренса ничего не могли сказать об этом.        Кейя ждал хоть чего-то еще. Хоть малейшего подтверждения показаний брата. Ждал два месяца, и не получал. Он сидел у себя кабинете глубоким вечером, не в состоянии уже работать, но не имея никакого желания идти в кровать. Ему снова приснится Дахри, он знал это. В последнее время ему совсем не удавалось выспаться, и он плохо ел, отчего чувствовал себя все хуже и хуже. Его будто затягивала холодная трясина, и чем дальше он погружался, тем меньше был способен ей сопротивляться. Всякая воля покидала его, и он не знал, что делает и с какой целью. Время шло, и он не понимал, сколько часов уже сидит, уставившись на недописанный лист с официальным письмом. Даже на злость его больше не хватало.        — Ваше Величество…        Он вздрогнул от чужого голоса за спиной. Эола. Он совсем забывает о ней, когда работает.        — Ваше Величество, могу я поговорить с вами?        Поговорить? Они никогда особо не разговаривали. Эола была рыцарем, самым преданным и верным, но она не была ему другом. Никогда не заговаривала с ним первой, никогда ни о чем не спрашивала, никогда не интересовалась его делами и не высказывала своего мнения. Она защищала его жизнь, а большее было не в ее обязанностях.        — Чего ты хочешь? — спросил он с удивлением.        Эола обошла его стол, встала напротив с привычной осанкой статуи.        — Ваше Величество, я поклялась оберегать Вас ценой своей жизни, и сейчас мне больно от того, что происходит с Вами. Я прошу простить меня за то, что не могу стоять в стороне.        Она волновалась. Кейе стало немного больно от этого. В отличие от остальных, Эола наблюдала его отвратительное состояние целыми днями.        — Хорошо, — он тихо улыбнулся ей. — Только я не знаю, чем ты можешь помочь.        — Вы знаете, что, как рыцарь, я обязуюсь хранить любые тайны моего господина и оставаться ему верной в любой ситуации. Поэтому, прошу, — она приложила руку к груди, — доверьте мне свою боль, Ваше Величество, чтобы я могла оградить от нее Ваше сердце.        Она ведь единственная, кто слышал их разговор в тюрьме. Единственная, кто видел, как Кейя валялся на полу допросной.        — Я… ненавижу его, — проговорил он тихо, отводя взгляд. — Ненавижу, но не могу отпустить его. Я хочу убить его, хочу избавиться от него навсегда. Но мне страшно даже представить, что его не будет рядом.        — Почему Вы его ненавидите?        Кейе не размышлял над тем, зачем Эола спрашивает его. Он хотел хотя бы раз в жизни довериться кому-то полноценно, не опасаясь ничего дурного.        — Потому что он ненавидит меня? Потому что он постоянно делает то, что меня злит. Потому что он не умеет говорить искренне, и сам этого не осознает. Я редко получаю от него что-то, кроме презрения. Он привык ненавидеть меня, привык видеть во мне чудовище, достойное лишь забвения. Я просто устал от этого. Это так выматывает: вглядываться в его пустое, как маска, лицо в поисках хоть крупицы доброты.        — Он дорог Вам? — спрашивала она.        Кейя засмеялся с горечью:        — Шутишь? — он остановился, такие слова было невероятно тяжело выдавить из себя. — Ценнее всего на свете.        Эола остановилась на секунду, не решаясь продолжать.        — А вы ему дороги? — спросила наконец. Это был ужасный вопрос. Кейя боялся знать на него ответ.        — Когда-то я мог уверенно сказать, что это так. Сейчас… не знаю. Я не знаю, осталось ли в нем хоть что-то, кроме отвращения.        — Расскажите мне о нем. Каким вы его видите? Каким он был раньше?        Кейя начал говорить. О том, как Дилюк ведет себя, как разговаривает, как действует. О том, что его мысли невозможно понять, его поступки невозможно предсказать и словам его невозможно верить. Кейя говорил о том, кем был Дилюк много лет назад. Что он никогда не противился попыткам втянуть его в сомнительные дела, что он стоял в стороне, когда Кейя делал очередную глупость, но не отводил взгляда. Что он всегда делал правильные вещи и говорил то, что всем бы хотелось слышать. А потом жадно разглядывал плоды их очередной шалости. Кейя никогда не знал, что ему действительно нравилось, а что он на самом деле презирал. Потом он стал говорить о том, как Дилюк поддерживал в нем жизнь после прибытия из Дахри. Рассказывал о серости, о родителях, которых почти не помнил, об Аделинде и тетушке Николь, которая заменила ему мать, а потом снова — о Дилюке. Он все говорил и говорил, и совершенно не мог остановить себя. Все чувства, что он трусливо заметал под ковер и рассовывал по шкафам эти месяцы, вываливались из него сами собой. Было уже заполночь, когда его стало клонить в сон.        Он не смог выспаться, ведь лег слишком поздно, но по крайней мере ему не снилась серость. А на следующий день неожиданное спасение пришло к нему от того, о ком он и думать забыл.