Под сводами Сент‑Брайар

На следующее утро Мисс Блэк спокойно сидела за столом. Она сидела неподвижно, тонкие пальцы переплетены, спина идеально прямая, взгляд устремлён куда‑то поверх голов учениц. Вид у неё был даже строгий. Строгость эта, однако, не походила на сухую педантичность других преподавателей. В ней было что‑то своё. Её тёмные глаза, обведённые лёгкой тенью недосыпа, скользили по классу, оценивая каждую ученицу так, будто она читала их мысли быстрее, чем они успевали их сформулировать. — Девушки, — произнесла она сразу после звонка, — откройте хрестоматию Притчарда, двадцать первая страница введения. Голос её прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась власть. — Мисс Грейнджер, — она сделала приглашающий жест, — прочитайте, пожалуйста, начало статьи под названием «Понимание поэзии». Жест был плавным, почти изящным. Гермиона ощутила, как на неё обрушилось внимание всего класса, и привычная ответственность — та, что всегда заставляла её быть лучшей, — кольнула под рёбра. Ученицы выпрямились, зашелестели страницами, стараясь не отставать от одноклассницы. В воздухе повисло напряжение, смешанное с любопытством: за пару недель Блэк успела нажить репутацию. Все знали, что уроки с ней никогда не бывают обычными. — «Понимание поэзии». Автор — профессор, кандидат наук Джей Эванс Притчард. — Гермиона начала читать, стараясь держать голос ровным, но сама чувствовала, как слова ложатся на язык сухо, безжизненно, словно пыль. Но продолжила: — Чтобы по‑настоящему оценить стихотворение, необходимо прежде всего разобраться в его размере, ритме и образной системе. Затем задайте себе два вопроса. Первый: насколько искусно передано содержание? Второй: насколько оно глубоко? Ответ на первый вопрос определяет красоту стихотворения, на второй — его значимость. Сопоставив оба показателя, вы легко поймёте, насколько качественно произведение. Если красоту отложить по горизонтали, а важность — по вертикали, то площадь, образованная этими координатами, и будет мерой качества. Сонет Байрона может иметь высокий показатель по вертикали, но средний по горизонтали. Сонет Шекспира, напротив, будет выдающимся по обеим осям, что и объясняет его уникальность… Слова звучали как математическая лекция, а не как разговор о поэзии. Гермиона чувствовала, как внутри неё растёт тихое раздражение. Она любила стихи, но не в таблицах и графиках, не в координатах и осях. Её голос чуть дрогнул, когда она читала о «площади качества», будто сама мысль об этом была ей неприятна. Пока читали, Блэк поднялась, подошла к доске и нарисовала график, штриховкой показывая превосходство шекспировского сонета над творением её менее удачливого коллеги. Она двигалась быстро и уверенно. Мел скрипел по доске, оставляя резкие белые линии. В её движениях было что‑то насмешливое, почти издевательское. Словно она сама не верила ни в одно слово, которое иллюстрировала. — Господи, ну и бред, — подумала про себя Гермиона и продолжила. Мысль вспыхнула мгновенно, и Гермиона едва удержалась, чтобы не скривиться. — «…Изучая стихи в этом пособии, применяйте данный метод. Овладев им, вы сможете понимать поэзию и получать истинное удовольствие». Последние слова прозвучали особенно фальшиво. Гермиона замолчала. Она почувствовала, как на неё смотрят не только одноклассницы, но и сама Блэк. Блэк тоже выдержала паузу, словно давая словам осесть. Она смотрела на класс так, будто наблюдала за реакцией подопытных. И вдруг улыбнулась. — Полный кретин, — сказала она и, отойдя от доски, осмотрела класс. — Таково моё мнение о мистере Эвансе. Каждая из девушек смотрела на преподавательницу с удивлением, в том числе и Гермиона, только слегка нахмурившись. — Я прошу вас вырвать эту страницу, — она схватила корзину для бумаг и подняла её над головой. — Ну же, целиком всю страницу. Смелее! Она начала шагать между рядами, останавливалась у каждой парты, ожидая, пока девушки бросят туда вырванные листы. Класс сотрясался от смеха. Громкий смех привлёк внимание преподавательницы из соседнего кабинета. Долорес Амбридж выглянула в дверное окошко, увидела, как ученицы азартно рвут страницы, и, распахнув дверь, ворвалась внутрь. — Что здесь происходит?! — пропищала она, но осеклась, заметив Блэк с корзиной в руках. — Простите… я не знала, что вы ведёте урок. — Мисс Амбридж, — с улыбкой сказала Беллатрикс, наблюдая за обескураженным лицом напротив. — Прошу прощения… Я не знала, что вы в классе, — проговорила она со своей мерзко слащавой улыбкой. — Ну, я на месте, и если вы не возражаете, то я собираюсь продолжить урок. Беллатрикс взглядом показала на дверь. Амбридж, смущённая, брезгливо осмотрела класс напоследок, затем поспешно вышла и тихо прикрыла дверь. Класс взорвался хохотом. В глазах Блэк плясали озорные огоньки. — Это битва, девушки! — провозгласила она. — Настоящая война! И на кону — ваши души. Легионы самозваных учёных наступают, и ваша личность либо засохнет, как сломанная ветка, либо победит!.. Но не бойтесь: всё, что требует от вас школа, вы и так получите. А если я буду работать честно, вы научитесь куда большему. Например, слышать слова. Чувствовать язык. Говорите что хотите, но слова и идеи способны менять мир! Минуту назад я сказала «легион». Кто скажет, сколько это? — Делакур! — рявкнула она. — Вы что, задумались? Класс прыснул со смеху. — Поттер! — Вы человек или амёба? Все повернулись к Лили, и та, побледнев, лишь замотала головой, не в силах разжать зубы. Руку подняла Грейнджер. — Если не ошибаюсь, от двух до десяти тысяч? — Верно, Гермиона. Латинское слово. Но не путайте легатов с делегатами, а то сами окажетесь в легионе невежд! Грейнджер просияла. Блэк довольно усмехнулась и направилась к двери. — По глазам мисс Уизли вижу — она уверена, что литература никак не связана с бизнесом или медициной! — продолжила она. — Вы все думаете, что надо следовать советам Притчарда, изучать размер, рифму… а сами тайком мечтаете о совершенно другом. — Кто, я?! — Джинни замотала головой. Блэк хлопнула ладонью по стене. Гулкий звук заставил учениц вздрогнуть. — А теперь слушайте внимательно, — заговорщически прошептала она. — Всё это — чушь! Мы читаем стихи, потому что мы люди, а люди живут страстями. Медицина, финансы, юриспруденция — нужны, чтобы существовать. Но поэзия, красота, романтика, любовь — вот ради чего стоит жить! Однажды Уитмен сказал: О жизнь моя, вопросов неотступных череда, И вереницы сумрачных людей, лишенных веры. И города, кишащие глупцами свыше меры — Где ж среди этого искать добро, о жизнь моя? Ответ: Добро — в том, что ты есть. Что жизнь подлинная существует, В том, что великая пьеса продолжается, И ты, быть может, впишешь свою строку… Она умолкла. Класс сидел в полной тишине, впитывая каждое слово. Блэк повторила мягко, почти благоговейно: — Великая пьеса продолжается… и ты, быть может, впишешь свою строку. Постояв у двери, она вернулась к кафедре. Девушки не сводили с неё глаз. — Какую строку впишете вы? — спросила она, обращаясь ко всем, но смотря исключительно на Гермиону. Затем плавно сменила тему: — А теперь откройте хрестоматии на странице шестьдесят и посмотрим, что Вордсворт понимал под романтикой. Гермиона сидела, уставившись на строки Вордсворта, но слова упрямо не складывались в смысл. Они будто проходили сквозь неё, оставляя после себя только странное, щемящее ощущение. Беллатрикс Блэк… Когда им сообщили о новой преподавательнице, она ожидала кого угодно: сухую педантку, строгую моралистку, очередную поклонницу методичек. Но не это. Не вихрь, не бурю, не человека, который смеётся в лицо Амбридж и заставляет класс рвать страницы, как будто это ритуал освобождения. Гермиона поймала себя на том, что улыбается. И тут же поспешно спрятала улыбку, будто это было чем‑то неприличным. — Мисс Грейнджер, — раздался голос Блэк. Гермиона вздрогнула. Беллатрикс стояла рядом, опершись ладонью о край парты. В её взгляде не было ни насмешки, ни строгости. Только внимательность, почти пугающая. — Вы сегодня необычайно молчаливы, — сказала она негромко. — Вордсворт вас утомил? — Нет, — поспешила ответить Гермиона. — Просто… думаю. — Прекрасно, — Блэк чуть наклонила голову. — Мы слишком редко позволяем себе думать. Обычно только повторяем. Она выпрямилась и уже собиралась уйти, но вдруг добавила: — Если размышления приведут вас к чему‑то интересному — поделитесь. Я люблю, когда ученицы думают лучше, чем авторы учебников. Она ушла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лёгкий запах жасмина. После урока класс гудел. Девушки возбуждённо обсуждали случившееся. Кто‑то восхищался, кто‑то был в шоке, кто‑то строил теории о том, как Амбридж теперь будет мстить. Гермиона молча собирала вещи. — Ты в порядке? — спросила Лили Поттер, осторожно тронув её за локоть. — Да, — ответила Гермиона, хотя сама не была уверена. — Просто… это был странный урок. — Странный? — Лили фыркнула. — Это был лучший урок за всю мою жизнь! Ты видела лицо Амбридж? Я думала, она упадёт в обморок. Гермиона улыбнулась, но мысли её были далеко. Она снова слышала голос Блэк: «Какую строку впишете вы?» И впервые за долгое время этот вопрос не казался ей риторическим. Чуть позже, после занятий, Гермиона шла в свою комнату, как заметила: у окна стояла сама Беллатрикс. Она что‑то записывала в маленький блокнот, не замечая проходящих мимо учениц. Или делая вид, что не замечает. Гермиона замедлила шаг. — Мисс Грейнджер, — сказала она, будто ждала именно её. — У меня к вам просьба. Зайдите ко мне в комнату после занятий. Хочу обсудить одну… мысль. Гермиона почувствовала, как сердце ухнуло куда‑то вниз. — Хорошо, — выдохнула она. Беллатрикс улыбнулась. — Прекрасно. Я знала, что вы согласитесь. И снова вернулась к записям, оставив Гермиону стоять посреди коридора, пытаясь понять, что только что произошло.

***

К вечеру школа заметно выдохлась. Коридоры стали тише, чем обычно. Где‑то хлопнула дверь, кто‑то пробежал по лестнице, но в целом здание уже готовилось к ночи. Гермиона шла по длинному коридору второго этажа, и каждый шаг отдавался в груди странным, неровным эхом. Она знала, куда идёт. И всё равно шла медленно. Дверь с табличкой «Беллатрикс Блэк» оказалась перед ней раньше, чем она успела собраться с мыслями. Гермиона остановилась, поправила воротник, вдохнула и постучала. — Войдите. Гермиона открыла дверь и прошла внутрь. Комната оказалась неожиданно простой. Никаких тяжёлых штор, никаких декоративных безделушек. Деревянный стол, старый, но ухоженный. На нём стопка книг, чернильница, несколько карандашей, раскрытый блокнот. У стены стоит высокий шкаф с книгами, большинство без обложек, с потрёпанными корешками. Запах не жасминовый, как ей показалось утром, а скорее смесь бумаги, чернил и чего‑то едва уловимого, возможно, корицы. Беллатрикс сидела в кресле, закинув нога на ногу, и что‑то записывала. Услышав шаги, подняла голову. — Мисс Грейнджер. — Она кивнула. — Проходите. Гермиона подошла ближе и Беллатрикс указала на стул напротив стола. Она села на стул, стараясь не шуметь. Дерево под ней чуть скрипнуло, и этот звук показался ей слишком громким. Она выпрямилась, положила руки на колени и только тогда позволила себе посмотреть на преподавательницу внимательнее. Блэк сидела чуть вполоборота, локтем опираясь на стол. Свет настольной лампы падал сбоку, и из‑за этого одна половина её лица была освещена, а другая оставалась в тени. Это подчёркивало резкие линии скул и прямой нос. Сейчас, на близком расстоянии, она заметила детали, которые раньше ускользали. Маленькую родинку у линии челюсти, тонкую складку между бровями, появляющуюся, когда Беллатрикс сосредотачивалась, и лёгкую тень под глазами, не сильную, но достаточно заметную, чтобы понять, что она спит мало. Гермиона не знала, почему всё это запоминается. Она не пыталась запомнить. Просто… взгляд цеплялся. Пальцы Беллатрикс лежали на блокноте. На большом пальце был след от чернил, будто она недавно что‑то писала и не обратила внимания, что испачкалась. Гермиона почему‑то задержала взгляд именно на этом пятне. Она подняла глаза, и Гермиона быстро отвела взгляд, будто её поймали за чем‑то непристойным. Но Беллатрикс, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Несколько секунд Беллатрикс молчала, закрывая блокнот и убирая карандаш. — Я хотела поговорить с вами о кое‑чём, — сказала она наконец. — Ничего страшного, не волнуйтесь. Гермиона и не волновалась… пока Беллатрикс это не сказала. Теперь заволновалась. — Я видела ваше имя в списке претенденток на должность помощницы редакции альманаха, — продолжила Беллатрикс. — Вы подавали заявку? Гермиона отвела взгляд. — Да. То есть… подавала. Но сейчас… — Она пожала плечами. — Сейчас я не уверена, что стоит. — Почему? Гермиона чуть напряглась. Она не собиралась рассказывать правду. И не собиралась придумывать ложь. Она выбрала нейтральный вариант: — Просто… слишком много всего. Учёба, задания, проекты. Я не уверена, что смогу всё совмещать. Беллатрикс смотрела на неё спокойно, оценивая, насколько честно это звучит. — Понимаю, — сказала она. — Но обычно, когда человек говорит «слишком много всего», это означает, что он сомневается не в количестве дел, а в себе. Гермиона чуть нахмурилась. — Я не сомневаюсь в себе. — Хорошо, — кивнула Беллатрикс. — Тогда вы сомневаетесь в том, что вам позволят этим заниматься. Гермиона резко подняла глаза. — Это не так. — Возможно. — Беллатрикс не настаивала. — Но вы ведь не отказались официально? Ваше имя всё ещё в списке. Гермиона сжала пальцы. — Я… не уверена, что это хорошая идея. — Почему? — спокойно повторила Беллатрикс. Гермиона замолчала. Она не собиралась говорить про родителей. И не собиралась объяснять, что решение уже приняли за неё. Это было слишком личным, слишком унизительным, слишком… неправильным. — Просто не уверена, — сказала она наконец. Беллатрикс кивнула, будто приняла это объяснение. Она встала из‑за стола и подошла к шкафу. Достала тонкую книжку, пролистала пару страниц, закрыла и поставила обратно. Не потому, что она была нужна, скорее, чтобы дать Гермионе время. — Вы знаете, что означает выражение carpe diem? — спросила она, не оборачиваясь. — Лови момент, — ответила Гермиона. — Лови мгновение, — уточнила Беллатрикс. — Лови то, что может стать твоим, если ты не испугаешься. Она повернулась к Гермионе. — Вы умная девушка. И у вас есть амбиции. Это видно. Но если вы будете отказываться от того, что вам интересно, только потому, что… — она чуть пожала плечами, — что‑то мешает, то однажды обнаружите, что ничего своего у вас и не осталось. Гермиона опустила взгляд. Слова были неприятными. Но не потому, что были грубыми. Они были слишком близки к правде. — Я не отказываюсь, — тихо сказала она. — Я просто… не знаю, стоит ли. — Это и есть отказ, — спокойно ответила Беллатрикс. — Только медленный. Гермиона подняла глаза. Беллатрикс смотрела на неё без давления, без попытки заставить. Просто констатировала факт. — Если вы хотите работать в альманахе, — сказала она, — вы должны решить это сами. Не потому, что кто‑то сказал «да» или «нет». А потому, что вы этого хотите. Гермиона сжала губы. — Я подумаю. — Хорошо. — Беллатрикс кивнула. — Только не растягивайте. Возможности не любят ждать. Гермиона встала. Она чувствовала себя странно не униженной, не вдохновлённой… скорее, встревоженной. Как будто Блэк пробралась в глубину ее души, видела изнутри. У двери она остановилась. — Мисс Блэк? — Да? Гермиона хотела сказать что‑то вроде «спасибо», но слова застряли. Она просто кивнула. — Доброй ночи. — Доброй ночи, мисс Грейнджер. Гермиона вышла в коридор. Дверь закрылась тихо. Коридор встретил её тишиной и тусклым светом. Гермиона пошла медленно, не разбирая дороги. Ноги сами несли её к лестнице, но мысли остались в комнате с запахом корицы и чернил, за закрытой дверью. «Возможности не любят ждать». Гермиона сжала кулаки в кармане, ногти впивались в ладони, оставляя отметины. Слова Блэк всё ещё звучали в голове, не желая утихать. Гермиона привыкла, что её направляют. Учителя - поощряя. Родители - очерчивая границы. Она знала, где хорошо, а где плохо, где правильно, а где - ошибка. Мир был понятным, разложенным по полочкам, снабжённым инструкциями и критериями оценки. Но Блэк не предлагала инструкций. Она вообще ничего не предлагала. Она просто сказала: реши сама. И для неё это было страшнее любого экзамена. Когда она вернулась в комнату, в спальне горел только ночник. Джинни уже забралась под одеяло и листала журнал. Увидев Гермиону, она подняла голову. — Ну как? Гермиона помедлила. — Нормально. — Она тебя ругала? — Нет. — Гермиона сбросила туфли и села на кровать, обхватив колено руками. — Просто… спросила про альманах. Джинни отложила журнал и села. — И что ты ей сказала? — Что не знаю, стоит ли. — А она? Гермиона помолчала. Вспомнив, как Блэк смотрела на неё. — Сказала, что я отказываюсь. Только медленно. Джинни присвистнула. — Жёстко. — Нет. — Гермиона покачала головой. — Не жёстко. Она просто… сказала правду. Наступила тишина. Джинни вертела в руках уголок одеяла наблюдая за подругой. — А ты правда хочешь в этот альманах? — спросила Джинни негромко. Гермиона открыла рот, чтобы ответить привычное: «Я не уверена», «Надо подумать», «Посмотрим». Но слова застряли где-то в горле. Она вдруг вспомнила, как в детстве писала рассказы. Тонкие тетрадки, исписанные неровным почерком, с рисунками на полях. Она придумывала миры, где всё было правильно, где герои находили ответы, а в конце обязательно случалось что-то хорошее. Мама улыбалась, когда Гермиона читала ей вслух. Папа говорил: «Умница». А потом в какой-то момент она перестала. Не потому, что разлюбила. Потому что поняла: это несерьёзно. Рассказы не поступят в университет. Не станут профессией. Не принесут пользы. Она выбрала правильное. Но сейчас, сидя на кровати, слушая, как за окном шумит ветер, она вдруг подумала: а кто сказал, что правильное — это единственное, что может быть? — Да, — сказала она. Рыжеволосая посмотрела на неё, не уверенная, что ей не послышалось. — Что - да? — уточнила Джинни. — Да, я хочу. — Гермиона подняла голову. — В альманах. Гермиона помолчала и вдруг поняла, что ей стало легче.