Под сводами Сент‑Брайар

Она думала об этом всю ночь, так и не сомкнув глаз. Сон не шёл. Не помогали ни таблетки, которые мать сунула ей в сумку «на всякий случай», ни привычная, заученная до автоматизма мантра — «всё будет хорошо, если просто перетерпеть». Слова Блэк въелись под кожу, пустили корни где-то между рёбер, и теперь отзывались глухой болью при каждом вдохе: «Если вы будете отказываться от того, что вам интересно… однажды обнаружите, что ничего своего у вас и не осталось». Гермиона лежала на спине, невидящим взглядом уставившись в тёмный потолок. За окном шумел ветер, где-то в коридоре скрипнула половица, наверное, миссис Норрис делала обход комнат, но звуки долетали словно сквозь толщу воды. Впервые за семнадцать лет она позволила себе задать вопрос, которого всегда боялась, который закапывала так глубоко, что и сама забыла, где искать: А что, если у меня уже ничего не осталось? Она перебирала в памяти всё, что составляло её жизнь. Учёба — но учёба давно перестала приносить радость, превратившись в бесконечную, изматывающую гонку за чужим одобрением. Обязанности — но эти обязанности выбирали за неё, раскладывали по полочкам, втискивали в расписание, не спрашивая, хочет ли она вообще их нести. Достижения — но они принадлежали отцу, матери, школе, приёмной комиссии, кому угодно, только не ей. Только не той девочке, которая когда-то, кажется, в другой жизни, сидела на подоконнике с книжкой и сочиняла стихи, никому их не показывая. Что оставалось? Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль отозвалась знакомым, почти успокаивающим сигналом. «Ты ещё здесь. Ты ещё чувствуешь. Ты ещё не стала стеклом, не рассыпалась, не превратилась в ту идеальную, правильную, мёртвую куклу, какой тебя хотят видеть». Но чувствовала ли она что-то кроме этой тупой, въевшейся в кости усталости и липкого, холодного страха? Гермиона медленно повернула голову на подушке. Джинни спала, уткнувшись носом в сгиб локтя, рыжие волосы разметались по белью. Рядом с ней на тумбочке лежал раскрытый журнал — она так и уснула, читая, даже не погасив свет. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались половиц, дыхание было ровным, безмятежным — дыхание человека, который не привык просыпаться в холодном поту от мысли, что сделал что-то не так. Гермиона вдруг почувствовала острый, почти физический укол зависти — настолько сильный, что пришлось закусить губу до крови. Джинни знала, чего хочет. Она не сомневалась, не взвешивала, не рассчитывала каждый шаг, не прикидывала, как то или иное решение отразится на её будущем. Она просто жила. Ошиблась — плакала. Получилось — смеялась. Спорила с преподавателями, красила губы вызывающе-красной помадой, которую тут же заставляли стереть, носила юбку на два пальца короче дозволенного уставом и ни разу — ни разу! — не спросила себя, достаточно ли она хороша для того, чтобы быть. А Гермиона — что ж, она просто существовала. Она медленно выдохнула, чувствуя, как саднит горло, и закрыла глаза. Слёзы не пришли — они давно пересохли где-то в пути, затерялись между «возьми себя в руки» и «не распускай нюни». Утром она проснулась разбитой, словно и не спала вовсе, но внутри что-то неуловимо изменилось. «Будь что будет. Но хотя бы я буду знать, что попробовала». За завтраком Джинни поглядывала на неё с беспокойством, но молчала. Она вообще умела молчать — удивительное качество для той, у кого шестеро братьев и кто вырос в доме, где тишина считалась либо предвестником катастрофы, либо самой катастрофой. Джинни ждала. Она всегда ждала, пока Гермиона сама расскажет, потому что давно поняла: пытать её бесполезно, слова из неё клещами не вытянешь, можно только сидеть рядом и надеяться, что однажды лед тронется. — Ты сегодня другая, — наконец сказала Джинни, когда они шли к первому уроку по мокрому после дождя асфальту. Листья липли к подошвам, небо висело низкое, серое, тяжёлое. — В каком смысле? — Гермиона сжимала в кармане пальто сложенный вдвое листок — заявление в редакцию альманаха. Она написала его ночью, при свете ночника, зажимая ручку так, что пальцы свело судорогой. Бумага пропиталась теплом тела, края намокли от вспотевшей ладони, но она не могла разжать пальцы. — Не знаю. — Джинни склонила голову к плечу, разглядывая её с тем особенным, цепким вниманием. — Более… собранная, что ли. Или более потерянная. Не могу понять. Гермиона не ответила. Она смотрела прямо перед собой, на дверь в конце коридора — невзрачную, обитую вытертым дерматином, без всякой таблички. Просто кабинет 14. Редакция «Сент-Брайар Кроникл». Сердце колотилось где-то в горле, толчками отдавало в виски, в кончики пальцев, в пустой, спазмирующий желудок. «Ты не имеешь права. Отец запретил. Ты обещала быть послушной. Ты всегда была послушной». Но другая мысль перерезала эти голоса коротко и чисто: «Всегда — не значит правильно». Гермиона постучала. — Войдите! — донёсся из-за двери бодрый, чуть рассеянный голос. Внутри оказалось тесно, светло и хаотично до головокружения. Стены от пола до потолка увешаны старыми выпусками — бумага пожелтела, чернила выцвели. На столах громоздились стопки рукописей, в углу тихо потрескивала допотопная печатная машинка, за которой сидела девушка с короткой стрижкой и в очках в тонкой металлической оправе. Она подняла голову от клавиш, её пальцы замерли в воздухе. — Привет? — Она прищурилась, узнавая, и на переносице пролегла тонкая морщинка. — Ох, ты Грейнджер, верно? Я Анджелина, главный редактор. — Она сняла очки, протёрла стёкла краем свитера. — Ты по поводу заявки? Гермиона кивнула. Язык присох к нёбу, превратился в бесполезный, неповоротливый кусок мяса. — Отлично. — Анджелина взяла у неё листок, пробежала глазами — раз, другой, натренированным, быстрым взглядом. — Помощник редактора, да? — Она хмыкнула, качнула головой. — У тебя хорошее портфолио, мы рассматривали твою кандидатуру. Но мне сказали, что ты отказалась. — Я передумала, — выдохнула Гермиона. Слова упали в тишину кабинета и вдруг стало легче. Будто она призналась в чём-то постыдном, и не получила осуждения. Анджелина смотрела на неё с любопытством. — Причины? Гермиона замерла. В голове пронеслось всё, что она заготовила ночью. Рациональные доводы: «это улучшит мои навыки письма», «опыт редактуры пригодится при поступлении», «я хочу расширить кругозор». Красивые, правильные слова, выверенные, отполированные, безопасные. Но губы произнесли совершенно другое. — Потому что, — сказала она медленно, облизывая пересохшие от волнения губы, — если я не сделаю это сейчас, то, возможно, никогда не решусь. Анджелина чуть приподняла бровь. Уголок её губ дрогнул, едва заметно, но Гермиона уловила. Качнулась вперёд на стуле, оперлась локтями о стол, подперла подбородок. — Честно. — Она кивнула, и в этом кивке было что-то почти уважительное. — Ладно, Грейнджер. Заявка принята. Первое собрание в пятницу, будь готова предлагать темы. — Она уже снова уткнулась в бумаги, но голос звучал мягче, чем в начале разговора. — И да. У нас тут демократия, а не диктатура. Можешь оспаривать мои решения. Иногда я даже соглашаюсь. Гермиона вышла из кабинета на негнущихся ногах. В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к холодной, чуть шершавой стене и закрыла глаза. Руки дрожали — она заметила это, только когда попыталась убрать их в карманы и промахнулась мимо прорези. Грудную клетку распирало что-то огромное, горячее, почти болезненное. Она сделала это. Она действительно это сделала. В ушах шумело. Она не знала, что будет дальше. Отец узнает — и разразится скандал, которого она так старательно избегала все эти годы. Мать будет молчать, но этот взгляд — разочарованный, осуждающий, холодный, — станет тяжелее любых слов, любого крика. Но сейчас, в эту минуту — пока дверь в кабинет 14 ещё не успела захлопнуться за её спиной, пока бумага с заявлением ещё не перекочевала в папку «принято», пока она ещё могла передумать, вбежать обратно, выхватить листок и сделать вид, что ничего не было, — сейчас ей было всё равно. Ноги сами вынесли её на улицу. В парк, где за главным корпусом начиналась старая липовая аллея, которую ученицы между собой называли «тихой». Осень уже тронула листья. Они висели на ветках жёлто-зелёные, подёрнутые первой позолотой, но солнце всё ещё грело почти по-летнему, мягко, ласково, без жгучей июльской настойчивости. На скамейках сидели девчонки с книжками и блокнотами, кто-то рисовал, кто-то просто дремал, подставив лицо скудному сентябрьскому свету. Гермиона села на свободную скамью в самом конце, у каменной ограды, за которой начинался крутой спуск к озеру. Положила руки на колени. Пальцы всё ещё подрагивали — и попыталась выдохнуть. Воздух не шёл. Застревал где-то в трахее, комком, клубком, плотной пробкой. В голове крутились обрывки фраз, которые она приготовила на случай, если Анджелина начнёт расспрашивать подробнее. Ни одна не пригодилась. Ни одно оправдание не понадобилось. С неё просто взяли слово, кивнули и приняли. Без всяких условий, без проверок. — Привет. Гермиона вздрогнула и резко обернулась, чуть не потеряв равновесие. Джинни стояла в двух шагах, запыхавшаяся, разрумянившаяся, видимо, бежала через весь парк. Волосы растрепались от ветра, щёки горели румянцем, в руках она держала две керамические кружки и судя по сладковатому, уютному запаху, с какао. — Ты исчезла так быстро, что я подумала — может, случилось что, — сказала Джинни, опускаясь рядом на скамью. Доски жалобно скрипнули под её весом. — А потом кто-то сказал, что видел тебя у редакции. — Она помолчала, протягивая кружку. — Ну? Гермиона взяла какао. Оно было слишком горячим — жгло пальцы, обжигало губы, — но она всё равно сделала глоток, чтобы хоть чем-то занять рот и не расплакаться прямо здесь, на виду у всего парка. — Я подала заявление, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не её. Джинни смотрела на неё, не моргая. Широко распахнутые глаза, а в зрачках виднелось её собственное растерянное лицо. — Ты что… серьёзно? — Да. — Горло сдавило, пришлось откашляться. — Заявление. В альманах. На должность помощника редактора. Джинни продолжала смотреть. Потом медленно, очень медленно моргнула. А затем её лицо расплылось в улыбке. Такой широкой, открытой, что она заняла всё лицо целиком, от россыпи веснушек на переносице до кончиков ушей. — Ты серьёзно? — Да. — И тебя… приняли? — Да. Джинни выдохнула. И вдруг, отставив кружку прямо на скамью, подалась вперёд, обхватила Гермиону за плечи и прижала к себе, так сильно, что та чуть не поперхнулась какао. — Ты молодец, — сказала Джинни в её волосы. — Ты такая молодец, Миона. Ты даже не представляешь. Гермиона замерла. Она не привыкла к таким объятиям. Дома её обнимали крайне редко. Она, честно говоря, даже не помнит последнего раза. Сейчас она чувствовала, как дышит Джинни. Как поднимается и опускается её грудь, как пахнет её шерстяной свитер. У Гермионы вдруг предательски защипало в носу. — Не смей плакать, — строго сказала Джинни, отстраняясь, но всё ещё держа её за плечи. — А то я тоже разревусь, и нас увидят. У меня вообще-то есть репутация. — У тебя репутация хулиганки, — хрипло сказала Гермиона и шмыгнула носом. — Тем более. — Джинни назидательно подняла палец. — Хулиганки не плачут. Мы только поджигаем учебники и сбегаем с уроков. Гермиона фыркнула и уткнулась лбом в плечо Джинни. — Я боюсь, — сказала Гермиона в шерсть свитера. — Отец… он узнает. Рано или поздно. — Знаю. — Он запретил мне. Сказал, что это пустая трата времени. Что я должна сосредоточиться на математике, на латыни, на подготовке к экзаменам. — Знаю. — А если он позвонит директору? Если Дамблдор меня отзовёт? Если меня выгонят из редакции раньше, чем я напечатаю хоть строчку? — Не выгонят. — Джинни говорила спокойно, уверенно, без тени сомнения. — Анджелина - та ещё упрямица. Если она тебя взяла, так просто не отдаст. И Дамблдор… ну, он не дурак. Он видит, кто учится, а кто просто отбывает номер. — Она помолчала, продолжая гладить. — И ещё. Твой отец, конечно, может всё испортить, но может есть шанс? Гермиона подняла голову. На щеке остался красный след от грубой шерсти, глаза покраснели, но она уже не пыталась это скрыть. — Почему ты так думаешь? — Потому что ты его дочь, — просто сказала Джинни и пожала плечами. — А дочери имеют свойство напоминать отцам, что они — люди. Иногда до них доходит. Гермиона нахмурилась и хотела возразить. Хотела сказать, что её отец не такой, что он не слышит, не видит, не замечает ничего, кроме оценок, рейтингов и выверенных планов на двадцать лет вперёд. Что он слишком жестокий, безэмоциональный, не такой как папа Джинни. Но слова застряли где-то в горле. — Я напишу ему, — сказала она. — Письмо. Объясню. — Напиши, — кивнула Джинни. — Хуже не будет. — Или будет. — Или будет. — Джинни пожала плечами. — Но тогда ты хотя бы будешь знать, что пробовала. Гермиона посмотрела на кружку в своих руках. Какао почти остыло, пар уже не шёл и холодным он был не таким уже и вкусным. Но всё равно сделала глоток. — Ты поэтому такая смелая? — спросила она тихо. — Потому что знаешь, что если проиграешь, хотя бы пробовала? Джинни задумалась. Глаза у неё стали серьёзными, почти взрослыми. — Я не смелая, — сказала она наконец. — Просто у меня есть ты. И братья. И мама с папой. — Она помолчала, подбирая слова. — И если я облажаюсь, мне будет к кому пойти. Я знаю, что меня не прогонят, не скажут «мы же тебя предупреждали», не будут смотреть так, будто я их подвела. — Она повернулась к Гермионе. — А у тебя, Миона… у тебя есть я. Этого достаточно, чтобы начать. И впервые за много лет Гермионе показалось, что она дышит. — Спасибо, — сказала она. — На здоровье, — отозвалась Джинни и вдруг улыбнулась. — Но какао ты мне должна.

***

Письмо она писала три вечера. Не потому, что не знала, что сказать. Наоборот, слов было слишком много. Гермиона исписала черновик, потом второй, потом третий. Комкала листы, с силой швыряла в сторону мусорной корзины — промахивалась, потом вставала, поднимала, снова комкала, снова швыряла. Джинни, лёжа на кровати с учебником по истории, не мешала. Только иногда косила глазом на растущую гору бумажных шариков и едва слышно вздыхала. — Ты прямо «Войну и мир» пишешь, — заметила она, когда очередной лист, не долетев до корзины, приземлился ей на одеяло. — А ему всего-то надо сказать: папа, я не могу без этого. — Не могу, — отрезала Гермиона, не отрываясь от нового, девственно-чистого листа. — Он не поймёт. — А ты попробуй объяснить. — Я пытаюсь. — В голосе прорезались визгливые, истеричные нотки. — Нет. — Джинни отложила учебник и села, поджав под себя ноги. Одеяло сползло на пол, но она не обратила внимания. — Ты пытаешься подобрать слова, которые его устроят. Которые впишутся в его картину мира. Которые он сможет переварить без несварения. А надо сказать так, как есть. Гермиона замерла с ручкой в руке. — Как есть — это как? — Ну… — Джинни задумалась, покусывая край одеяла. — Что тебе это нравится. Что ты чувствуешь себя живой, когда пишешь. Что без этого ты задыхаешься. Что-то такое. — Слишком пафосно. — Правда — она всегда пафосная, — пожала плечами Джинни. — Просто мы привыкли её прятать. Заворачивать в красивые обёртки, поливать соусом из приличий, посыпать сверху «извините, что беспокою». А потом удивляемся, что нас не слышат. Гермиона посмотрела на чистый лист. Белый, нетронутый, пугающий своей бесконечной возможностью. Потом перевела взгляд на мусорную корзину, доверху заполненную смятыми, неудачными попытками. Она взяла новый лист. И написала: «Дорогой папа. Я знаю, ты считаешь, что работа в альманахе — пустая трата времени. Что мне нужно сосредоточиться на учёбе, на подготовке к университету, на том, что действительно важно для моего будущего. И ты, наверное, прав. С практической точки зрения — ты всегда прав. Но дело в том, что я… Я не знаю, как объяснить. Когда я пишу — я чувствую, что я есть. Что я не просто набор оценок и достижений, не строчка в рейтинге, не очередной пункт в твоём плане «Как воспитать успешного ребёнка». Я — это я. И я могу придумать что-то, чего раньше не было, и это останется на бумаге, и кто-то, может быть, это прочитает — и поймёт. Или не поймёт. Но это будет моё. Впервые в жизни — моё. Я не прошу, чтобы ты гордился мной. Я знаю, что гордость нужно заслужить, и, наверное, альманах — недостаточно веская причина. Я просто прошу разрешить мне попробовать. Один семестр. Если у меня не получится — если я не справлюсь с нагрузкой, если оценки упадут, если я пойму, что ошиблась, — я откажусь сама. Честно. Но если я не попробую сейчас… мне будет очень жаль. Всю жизнь. Пожалуйста. Твоя дочь, Гермиона» Она перечитала письмо три раза. Исправила две запятые. Заменила «буду жалеть» на «мне будет очень жаль» — так звучало менее драматично, более по-взрослому, более достойно для дочери важных людей. Потом сложила лист в конверт, провела пальцем по сгибу, запечатала. Джинни смотрела на неё молча. Не отводила взгляда, не задавала вопросов. Только когда Гермиона убрала конверт в ящик тумбочки и выключила лампу, спросила в темноту: — Отправишь? — Завтра утром. — Не передумаешь за ночь? Гермиона посмотрела на тёмный потолок. В груди всё ещё дрожало, но это была не та дрожь. Не липкий, холодный страх, от которого сводило живот и немели пальцы. Другая. — Нет, — сказала она. — Не передумаю. Она закрыла глаза. И впервые за много ночей провалилась в сон так быстро. Письмо пролежало в ящике тумбочки до утра. А утром, опущенное в почтовый ящик на проходной, отправилось в город. Оставалось только ждать.