Под сводами Сент‑Брайар

Под сводами каменной капеллы Академии Сент‑Брайар, спрятанной среди вермонтских гор, стояла торжественная, почти давящая тишина. Высокие своды, украшенные резьбой и старинными витражами, пропускали холодный утренний свет, который ложился на ряды деревянных скамей. На них сидели ученицы — несколько сотен девушек в одинаковых кардиганах с эмблемой школы, строгих юбках и аккуратных причёсках. Их лица были напряжёнными, сосредоточенными, а иногда и испуганными: церемония открытия учебного года в Сент‑Брайар всегда производила впечатление, особенно на тех, кто видел её впервые. Родители, собравшиеся на задних рядах, наблюдали за происходящим с выражением гордости и ожидания. Многие из них сами когда‑то учились здесь или мечтали, чтобы их дети стали частью этой элитной традиции. В воздухе витал запах воска, старой древесины и лёгкий аромат духов, который приносили с собой матери учениц. Гермиона сидела в первом ряду, чувствуя, как деревянная скамья неприятно давит в спину. Она сидела идеально прямо. Не потому что ей хотелось казаться гордой или что-то в этом роде, а потому что так требовал отец. Он сидел рядом, и даже не глядя на него, она ощущала его присутствие, как холодную тень. «Не сутулься. Не ёрзай. Не смотри в сторону. Не позорь нас». Эти слова звучали в голове так отчётливо, будто он произнёс их вслух. Она незаметно сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Это помогало ей удерживать лицо спокойным. Маленькая привычка, о которой никто не знал. Когда зазвучали волынки, двери распахнулись. В зал вошёл седой мужчина в длинной мантии, держащий свечу. Его походка была неторопливой, но уверенной, а серебристая борода мягко колыхалась при каждом шаге. Это был Альбус Дамблдор, директор Сент‑Брайар — человек, чья мягкая улыбка и внимательный взгляд давно стали частью школьных легенд. Он умел говорить так, что даже самые строгие родители слушали его с уважением, а ученицы — с лёгким трепетом. За ним следовали знаменосцы, выпускницы и преподаватели. Процессия двигалась медленно, словно повторяя ритуал, которому уже сто лет. Шаги отдавались эхом под сводами, и это эхо будто подчёркивало важность момента. Четыре девушки со стягами прошли к кафедре. На полотнах золотыми буквами были вышиты слова: «Традиции», «Честь», «Дисциплина», «Совершенство». Эти слова повторялись из года в год, и всё же каждый раз звучали так, будто их произносили впервые. Дамблдор занял место у кафедры, оглядывая зал так, будто видел каждую ученицу отдельно. Его взгляд задержался на нескольких лицах, и казалось, что он действительно запоминал их, а не просто смотрел поверх голов. — Дамы и господа, ученицы, — произнёс он, указывая на мужчину со свечой. — Да озарит нас свет знаний. Пожилой учитель передал огонь первой девочке в первом ряду. Та зажгла свою свечу, затем передала пламя соседке. Ряд за рядом огонь расходился по залу, превращая капеллу в мерцающее море света. Девушки смотрели на свои свечи с разными выражениями — кто‑то с благоговением, кто‑то с равнодушием, а кто‑то, как Гермиона Грейнджер, с лёгкой усталостью, которую она тщательно скрывала. «Если бы можно было просто уйти… хотя бы на минуту. Хотя бы вдохнуть свободно», — подумала она, чувствуя, как в груди поднимается знакомая тяжесть. — Сегодня, в 1959 году, — продолжил Дамблдор, — мы отмечаем столетие Академии Сент‑Брайар. Сто лет назад сорок две девушки сидели в этом же зале. Им задали вопрос, который задаём и вам. Он сделал паузу, и тишина стала почти осязаемой. — Девушки. Назовите четыре столпа Сент‑Брайар. Ученицы поднялись. Гермиона, сидевшая в первом ряду, задумчиво смотрела куда‑то в сторону, пока мать не толкнула её локтем. Она вздрогнула, спрятала раздражение и вместе со всеми произнесла: — Традиции! Честь! Дисциплина! Совершенство! Дамблдор мягко кивнул, будто подтверждая правильность их слов. Он начал вызывать знаменосцев. Первой поднялась Джиневра Уизли — рыжеволосая девушка с густой косой, из которой всё равно выбивались непослушные пряди. Веснушки на её лице делали её моложе, чем она была, но взгляд был живой, упрямый. Она держала знамя уверенно, будто привыкла к вниманию. Гермиона невольно улыбнулась. Джинни была её единственной настоящей подругой — единственной, кто не смотрел на неё как на набор оценок и достижений. «Если бы не она, я бы давно сошла с ума», — подумала Гермиона. — Традиции — это уважение к школе, семье и нашему прошлому, сэр, — отчётливо произнесла Джинни. Следующей поднялась Флёр Делакур. Высокая, стройная, с идеальной осанкой и длинными светлыми волосами, уложенными в мягкую волну. Её голубые глаза оставались спокойными, почти холодными. Даже родители в зале невольно задерживали на ней взгляд. — Честь — это достоинство, сэр, — сказала она мягким, но уверенным голосом. Со слегка французским акцентом. — Это способность оставаться верной себе и своим принципам, даже когда это трудно. Третьей поднялась Полумна Лавгуд. Она сделала это так, будто возвращалась из мира собственных мыслей. Её светлые волосы были собраны в небрежный хвост, а форма сидела чуть свободнее, чем на остальных. В её взгляде было что‑то рассеянное, но не пустое, скорее, она смотрела на мир под другим углом. — Дисциплина — это способность слышать свой внутренний голос, сэр, — произнесла она задумчиво. — И следовать ему, даже если вокруг шумно. Некоторые ученицы переглянулись, но Дамблдор лишь улыбнулся, будто именно такого ответа и ждал. Наконец он назвал имя Гермионы Грейнджер. Она поднялась, чувствуя на себе взгляды. Её нагрудный карман был усыпан знаками отличия. Результатом долгих лет труда, который никто не спрашивал, хочет ли она совершать. Она стояла прямо, но в глазах читалась усталость, которую не замечали даже родители. — Совершенство — результат упорного труда, — отчеканила она. — Оно ведёт к успеху в учёбе и жизни. Она села, чувствуя, как отец рядом даже не повернул головы. Его взгляд был устремлён куда‑то поверх людей, словно дочь была лишь частью декора. «Ты даже не слушал меня. Тебе просто нужно, чтобы я звучала правильно», — подумала Гермиона, чувствуя, как внутри поднимается горечь. Дамблдор продолжил: — И наконец, прежде чем мы перейдём к заключительной части церемонии, позвольте представить нового преподавателя литературы. Мисс Беллатрикс Блэк — выпускница Сент‑Брайар, отличившаяся в академических кругах и несколько лет преподававшая в престижной школе Честер в Лондоне. Гермиона подняла взгляд. Среди преподавателей поднялась молодая женщина. Она слегка наклонила голову, принимая приветствие. Беллатрикс Блэк выглядела иначе, чем остальные учителя: строгая, но не сухая; собранная. Тёмные густые волосы были убраны в высокий пучок, из которого выбивались несколько прядей. Скулы чёткие, взгляд слишком внимательный, цепкий. Гермиона почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Она не знала, что именно. Скорее любопытство, а может тревога или что‑то ещё. «Она… не похожа на остальных». Когда церемония закончилась, ученицы и родители вышли на прохладный двор. Дамблдор, приветствуя всех с неизменной теплотой, подошёл к семье Грейнджеров. — Гермиона, — сказал он мягко, — мы рассчитываем на твои новые достижения. Но не забывай заботиться о себе. — Благодарю вас, сэр. — Нам не придётся краснеть? — вмешался её отец. — Я постараюсь, отец. После короткого разговора родители остались с ней наедине. Мистер Грейнджер стоял напротив дочери, руки в карманах, взгляд холодный. — Я решил, что ты взяла на себя слишком много, — произнёс он. — В этом году ты не будешь работать в редакции альманаха. Я говорил с директором. — Отец! Я уже помощница редактора! — Мне жаль, — отрезал он. — Но… так нельзя! Я… Он оглянулся по сторонам, убедился, что никто не смотрит, и резко схватил её за руку. — Не смей спорить со мной. Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я… не спорила, — прошептала она. — Закончишь медицинский факультет и станешь самостоятельной – будешь делать все, что тебе вздумается. А пока ты слушаешься меня! — Да, сэр… Простите. — Ты знаешь, как это важно для матери. — Да, сэр. Он отпустил её руку. Родители развернулись и ушли, даже не попрощавшись. Гермиона смотрела им вслед, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния и злости. Она стояла неподвижно, пока толпа вокруг постепенно редела, и только тогда позволила себе сделать глубокий вдох. — Миона! — раздался знакомый голос. Гермиона обернулась. К ней бежала Джинни, размахивая рукой. — Ты в порядке? — спросила она, подбегая ближе. — Ты выглядишь… ну… как будто хочешь кого‑то ударить. — Я в порядке, — выдохнула Гермиона, хотя это было далеко от правды. — Врёшь, — спокойно сказала Джинни. — Но ладно. Пойдём в общежитие. Там хотя бы никто не будет смотреть на нас, как на экспонаты. Они пошли по дорожке, ведущей к корпусу для старших учениц. Каменные стены, увитые плющом, казались холоднее обычного. Гермиона чувствовала, как напряжение постепенно отпускает, хотя внутри всё ещё пульсировала боль. По пути они столкнулись с Лавандой Браун, которая тащила чемодан и выглядела так, будто уже устала от первого дня. — О, привет! — сказала она, поправляя выбившуюся прядь. — Как церемония? Я стояла так далеко, что почти ничего не видела. — Как обычно, — ответила Джинни. — Много пафоса, мало смысла. — Ага, — кивнула Лаванда. — Я только заметила, что у нас новый учитель литературы. Она… выглядит строгой. — Да, — тихо сказала Гермиона. — Очень строгой. — Ну, посмотрим, — пожала плечами Лаванда. — Ладно, девочки, увидимся позже. Они дошли до своей комнаты. Джинни сразу бросилась к кровати, а Гермиона медленно подошла к столу, достала из сумки маленький пузырёк таблеток и высыпала одну на ладонь. Головная боль стала почти невыносимой. Она проглотила таблетку, запивая водой из стакана, и снова сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. «Новый год. Новый круг ада», — подумала она. Она ещё не знала, что этот год изменит всё.