Просто работа гримерши

Официальный ужин FIA был тем самым мероприятием, где соперничество на трассе должно было уступить место дипломатии и показному дружелюбию. Для пилотов это означало смокинги, неловкие беседы и море шампанского. Для Макса Ферстаппена это означало очередной тщательно подобранный Леной наряд. Она вошла в его гостиничный номер без стука, как всегда. «На, сказала она, бросив на кровать одежду. Смокинг твой уже в трейлера, но для коктейльной части до ужина… Это подойдет». Макс взял в руки ткань. Темно-синяя, почти черная шелковая рубашка с длинными рукавами и классическим кроем. И черные брюки из мягкой, тонкой шерсти. «Шелк? удивился он. Не слишком ли?» «Погода влажная, парировала Лена, глядя в окно. Хлопок будет мяться, а шерсть тяжелой. Шелк дышит. И он… представителен». Ее тон не оставлял места для обсуждений. Просто констатация фактов. Макс лишь пожал плечами. В вопросах одежды Лена была для него непререкаемым авторитетом. Он снял футболку, и Лена, повернувшись к мини-бару, сделала вид, что изучает этикетки на бутылках с водой. Ее уши были настроены на звук скользящей ткани. Шелк обнял его тело с почти неприличной нежностью. Он был холодным и скользким, как вода, и мгновенно принял тепло кожи. Рубашка была сшита безупречно — она подчеркивала ширину его плеч, плавно сужаясь к талии. Но главное она мягко, без нажима, обрисовала мощный рельеф его груди. Ткань не тянулась, как хлопок, а лежала на ней, как глазурь на торте, подчеркивая каждую выпуклость, каждый изгиб. При движении шелк переливался глубоким синим цветом, привлекая взгляд к тому, что было под ним. Брюки, мягкие и эластичные, сидели на его бедрах идеально. Они не были обтягивающими, но их покрой безжалостно выдавал форму его ягодиц округлых, упругих, напряженных от постоянных тренировок. В сочетании с шелком, скрывавшим и одновременно выставлявшим напоказ верхнюю часть тела, это было убийственно. Лена обернулась, сделав вид, что впервые его видит. «Идеально, констатировала она. Будь повежливее, не спорь с чиновниками и не пей слишком много». В ее глазах не было и тени восхищения, только профессиональная оценка. Зона коктейлей: Магнит из шелка. Зал был заполнен блеском украшений, гомоном голосов и запахом дорогих духов. Когда Макс вошел, на секунду показалось, что громкость упала на несколько децибел. Затем голоса зазвучали снова, но многие глаза остались на нем. Фернандо Алонсо, стоявший с бокалом минеральной воды, присвистнул про себя. «Carajo... Él sabe. Tiene que saber» («Черт... Он знает. Он должен знать»). Его старый, опытный взгляд оценил игру света на шелке. Эта ткань делала то, что не мог сделать ни один комбинезон. Она соблазняла. Она заставляла представлять, каково это провести ладонью по этой скользкой поверхности, чувствуя под ней твердые мышцы. Фернандо почувствовал знакомый, острый интерес. Не романтичный, а хищный. «Quisiera ver cómo se arruga esa seda bajo mis manos. Cómo se desgarra» («Хотел бы я увидеть, как этот шелк мнется под моими руками. Как он рвется»). Джордж Расселл, пытавшийся вести светскую беседу с женой одного из спонсоров, полностью потерял нить разговора, увидев Макса. Его мозг отключился. Все, что он мог видеть, это как синий шелк обтягивает грудные мышцы Макса, когда тот берет бокал с шампанским. «Он выглядит... как бог. Из какого-то запретного храма». Джорджу внезапно захотелось упасть на колени и приникнуть губами к тому месту, где пульсирует жила на его шее, чувствуя под ними прохладный, скользкий шелк. Его собственная одежда внезапно показалась ему мешковатой и грубой. Он пробормотал извинения и отступил в тень, пытаясь скрыть непроизвольную реакцию своего тела. Шарль Леклер уже выпил два бокала шампанского для храбрости. И все равно, когда он увидел Макса, его ноги стали ватными. Шелк... Он выглядел так дорого, так недоступно. «On dirait qu'il est habillé d'eau nocturne» («Как будто он одет в ночную воду»). Шарль представлял, как медленно расстегивает одну за другой пуговицы на этой рубашке. Как шелк соскальзывает с его плеч, обнажая сначала ключицы, потом мощные дельты, а затем... ту самую грудь. Он сглотнул, чувствуя, как горит все внутри. Ему хотелось закусить этот шелк зубами, стянуть его, услышать звук рвущейся ткани. Он заставил себя отвести взгляд, но он возвращался снова и снова, как магнит. Карлос Сайнс подошел к Максу, пытаясь казаться небрежным. «Неплохо выглядишь, Verstappen. Готовишься к съемкам для календаря?» пошутил он, но его голос звучал хрипло. Он стоял так близко, что мог разглядеть, как шелк переливается при каждом движении грудной клетки Макса. «Quiero poner mi copa allí, sobre ese pecho, y ver cómo el frío hace que... que se tense todo» («Я хочу поставить свой бокал туда, на эту грудь, и посмотреть, как холод заставляет... все напрягаться»). Его пальцы непроизвольно сжались вокруг бокала. Он думал о том, как бы прижал Макса к стене в темном углу, как бы чувствовал этот шелк под своими ладонями, как бы искал его губы не для дружеского поцелуя, а чтобы заставить того открыть рот, подчиниться. Ландо Норрис просто стоял и смотрел. Его обычная клоунская маска спала. На его лице было написано чистое, нефильтрованное желание. «Блять, он в шелке. Он в чертовом шелке». Его разум услужливо рисовал картины: как он запускает пальцы под шелковую манжету, чувствует горячую кожу запястья Макса. Как тянет его за собой, в пустой конференц-зал, и, прижимая к столу, покрытому бумагами, целует его, впиваясь в тот шелк на груди зубами, пока Макс не застонет от боли и пробудившегося желания. Ландо выпил залпом свой бокал, пытаясь затопить огонь внутри. Не помогало. Льюис Хэмилтон наблюдал со стороны, как акула. Он видел, как другие пилоты кружат вокруг Макса, как мухи вокруг меда. Он видел их взгляды, слышал их натянутый смех. «Он свеча, а они все мотыльки. И я тоже». Мысль разозлила его. Он представлял, как подходит, кладет руку Максу на плечо, чувствуя под тонким шелком жар и силу. Как шепчет ему на ухо что-то не о гонках, а о том, что будет после. Как видит, как по спине Макса пробегает дрожь, не от страха, а от предвкушения. «Я бы заставил его снять эту маску контроля. Заставил бы его просить». Макс же просто чувствовал себя немного не в своей тарелке. Шелк был непривычным. Он чувствовал, как он скользит по коже при каждом движении. Он ловил на себе взгляды, но списал это на формальность обстановки. Он общался, улыбался, но в воздухе висело что-то тяжелое, густое, сладкое и опасное, чего он не мог понять. В какой-то момент, проходя мимо, он случайно задел плечом Пьера Гасли. Шелк скользнул по шелку пиджака Пьера с тихим шуршанием. Пьер вздрогнул, как от удара током. «Doucement... il est si doux... et si dur en dessous» («Какой нежный... он такой мягкий... и такой твердый под ним»). Он замер, и его глаза, полные непозволительной нежности и тоски, встретились с взглядом Макса на долю секунды. «Извини», сказал Макс, кивнув, и прошел дальше. Пьер остался стоять, чувствуя, как место, где они соприкоснулись, горит. Он мечтал о том, чтобы просто обнять Макса, прижаться лицом к этой шелковой груди, слушать его сердцебиение, чувствовать, как оно учащается. Мечтал снять эту прекрасную, душащую рубашку и заботиться о человеке под ней, который всегда казался таким неуязвимым. Ужин прошел в том же ключе. Макс был эпицентром тихой, невидимой бури. Когда он наклонялся, чтобы что-то сказать, шелк натягивался на его спине. Когда он смеялся, его грудь поднималась и опускалась, играя тенями и светом на переливающейся ткани. Это была пытка высшего порядка для всех присутствующих. Позже, вернувшись в номер, Макс с облегчением сдернул с себя шелковую рубашку. Она бесшумно соскользнула на пол. Он позвонил Лене. «Ужин закончился. Все прошло нормально». «Отлично, ответил ее голос в трубке. Брось вещи в корзину для стирки. Завтра летим. Нужно будет что-то удобное для перелета». «Что-нибудь свободное», попросил Макс. «Конечно, сказала Лена. Самое свободное. Я позабочусь». Она положила трубку и посмотрела на экран своего ноутбука. Там была открыта страница с заказом. Оверсайз-худи из самого мягкого, потертого хлопка. Такого, который будет сползать с одного плеча, обнажая ключицу, если немного поерзать в кресле самолета. И мягкие, мешковатые спортивные штаны, которые, однако, будут сминаться и обрисовывать контуры тела, когда он будет сидеть или наклоняться. Просто удобная одежда для долгого перелета. Ничего особенного. Просто забота. А в номерах других пилотов царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и звуками, которые они старались заглушить. Шелковая рубашка приснилась многим в эту ночь. Им снилось, как они рвут ее, целуют сквозь нее, срывают с того тела, которое теперь не давало им покоя ни на трассе, ни вне ее. Игра, в которую они не соглашались играть, продолжалась, и ставки росли с каждым новым нарядом.