Просто работа гримерши

Частный чартер команды Red Bull был роскошным, но всё же самолётом замкнутым пространством, где невозможно скрыться. Макс, уставший после ужина и предвкушавший долгий перелёт, нашёл своё кресло и с облегчением опустился в него, готовый к нескольким часам относительного покоя. Лена, как всегда, предусмотрела всё. В его личном отсеке уже висел на вешалке обещанный «свободный» комплект: оверсайз-худи пепельного цвета из невероятно мягкого, потертого хлопка и такие же серые, мешковатые спортивные штаны из тонкого флиса. «Переоденься, будет комфортнее», сказала она, проходя мимо с подушкой для шеи. Ничего лишнего. Просто деловой тон. Макс с благодарностью натянул вещи. Худи был действительно огромным широким в плечах, длинным, с глубоким капюшоном. Но, как и всё, что проходило через руки Лены, он сидел не просто «мешковато». Он сидел правильно. Ткань мягко ниспадала с его широких плеч, но когда он садился, она собиралась складками, обрисовывая массив груди. Из-за размера вырез горловины сползал, обнажая одну ключицу и часть мощной трапециевидной мышцы. Это выглядело небрежно, по-домашнему, но это безыскусное обнажение было в тысячу раз соблазнительнее любой декольтированной рубашки. Штаны, свободные на ногах, в сидячем положении сминались в области паха и бёдер, мягко обрисовывая рельеф под ними. Они не были обтягивающими, но они намекали. Намекали на ту самую силу, которая была скрыта под слоем мягкой ткани. Макс, натянув капюшон на глаза, почти мгновенно провалился в дрёму. Его тело расслабилось, одна рука свесилась с подлокотника. Именно в этот момент по салону, направляясь к своему месту, проходили другие. Льюис Хэмилтон шёл первым. Его взгляд, скользнув по спящему Максу, зацепился за ту самую обнажённую ключицу. Кожа там выглядела бледной, гладкой, уязвимой на фоне серой ткани. «Спит. Как ребёнок. Со всей своей разрушительной силой, спрятанной под этим... этим тряпьём». Мысль была раздражающе интимной. Он представил, как подходит и поправляет капюшон, как его пальцы случайно касаются той самой горячей кожи на шее. Как Макс просыпается, его голубые глаза затуманены сном, и он не отталкивает его, а замирает. Льюис резко прошёл дальше, к своему креслу впереди, чувствуя, как по его спине пробежал холодок возбуждения. Он смотрел в иллюминатор на темноту, но видел только бледную линию кости под кожей. Шарль Леклер сел недалеко, через проход. Он не мог отвести глаз. Спящий Макс казался другим менее опасным, более доступным. Худи сползло ещё сильнее, открывая теперь ещё и верхнюю часть плеча. «Je pourrais... je pourrais juste m'approcher et poser mes lèvres là. Juste là, sur cette ombre entre son cou et son épaule» («Я мог бы... я мог бы просто подойти и прикоснуться губами туда. Прямо туда, к этой тени между шеей и плечом»). Его пальцы непроизвольно сжали подлокотники. Он думал о том, как бы это было разбудить его не словом, а прикосновением. Как бы та мощная, расслабленная фигура вздрогнула, а затем потянулась бы к нему, всё ещё во власти сна. Шарль прикусил губу до боли, заставляя себя смотреть в книгу, но слова плыли перед глазами. Карлос Сайнс, сидевший позади, имел другой ракурс. Он видел, как мешковатые штаны обтянулись в районе промежности, намекая на внушительный размер того, что было скрыто. «Hasta dormido se ve grande. Maldita sea» («Даже спящий выглядит большим. Черт побери»). Его мысли понеслись в непристойном направлении. Он представлял, как просыпает Макса, наклоняется к его уху и шепчет что-то грязное. Как та сильная рука, свесившаяся с кресла, инстинктивно хватает его за шиворот и притягивает ближе. А потом борьба в тесном пространстве между креслами, сминающая этот мягкий хлопок, горячее дыхание, и он, Карлос, оказывается сверху, прижимая того коленом, чувствуя под собой всю эту мощь, заведенную и готовую взорваться. Он с силой откинулся на спинку кресла, пытаясь унять racing heart и racing thoughts. Ландо Норрис просто пялился. Он видел, как грудь Макса медленно поднимается и опускается в такт дыханию. Видел, как складки худи играют при каждом вдохе. «Он так... спокоен. А я тут с ума схожу». Ему хотелось подкрасться и устроиться у его ног, как преданный пёс. Хотелось прижаться щекой к его бедру, ощутить через тонкий флис тепло и твёрдость мышц. А потом, если Макс не оттолкнёт... подняться выше. Разбудить его совсем другим способом. Ландо закрыл глаза, но образ не исчез. Он был выжжен на внутренних веках. Полет длился несколько часов. Макс иногда ворочался во сне. Каждое его движение заставляло ткань съезжать, открывая новые участки кожи то нижнюю часть живота, когда худи задиралось, то сгиб колена. Это была медленная, мучительная пытка для тех, кто наблюдал. Даже стюардессы, проходя мимо, замедляли шаг, их взгляды задерживались на спящем пилоте дольше, чем следовало. Когда самолет начал снижение, турбулентность заставила Макса проснуться. Он потянулся, скинул капюшон. Худи съехалo с одного плеча почти до локтя, обнажив мощный бицепс и часть боковой мышцы торса. Он зевнул, потер глаза, совершенно не замечая, какое зрелище представляет. Пьер Гасли, наблюдавший за этим, почувствовал, как его сердце сжимается. «Il est si... naturel. Il n'a aucune idée du pouvoir qu'il a» («Он такой... естественный. Он и понятия не имеет о той власти, что у него есть»). В этот момент Пьеру захотелось не обладать, а защищать. Защищать Макса от этих голодных взглядов, которые он сам же, того не ведая, и привлекал. Но и эта мысль была эгоистичной, потому что он хотел быть единственным, кому позволено видеть его таким сонным, небрежным, настоящим. Прибытие в новый город, новый паддок прошло в привычной суматохе. Макс, всё ещё в своём оверсайз-комплекте, сошёл с трапа, его взгляд был ясным, готовым к работе. Лена шла рядом, держа его шлем-кейс. «Хорошо поспал?» спросила она, её голос был ровным. «Да, отлично», ответил Макс, даже не подозревая, что его сон стал объектом стольких интенсивных фантазий. «Прекрасно. Заселяйся в отель, отдыхай. Завтра первая практика. Я подготовила тебе одежду для жаркой погоды. Тот самый дышащий лён, о котором говорила». «Спасибо, Лен», сказал Макс, и в его голосе была искренняя благодарность. Лена лишь кивнула. «Лён для жары» был уже ждал в её сумке. Очень светлый, почти бежевый. Такой, который на солнце может стать немного прозрачным. И шорты. Не слишком короткие, но и не длинные. Такие, чтобы удобно было двигаться и... чтобы было видно мощные, загорелые икры и бедра. Она наблюдала, как Макс уходит, а за ним, будто на невидимых нитях, тянутся взгляды других пилотов, только что сошедших с других самолётов. Их лица были уставшими, но глаза горели. Горели тем самым огнём, который она так старательно и незаметно разжигала. Игра продолжалась. Следующий ход был за жарой, солнцем и коварным, полупрозрачным льном. А ставкой было уже не просто смущение или мимолетное вожделение, а нечто большее контроль над вниманием, над мыслями, над тайными желаниями самых сильных и волевых мужчин в этом спорте. И всё это без единого прямого слова, только через ткань, крой и безошибочное знание силы того, кто даже не подозревал, что является главным призом.