Просто работа гримерши

Ночь после победы Макса опустилась на гоночный городок, но для многих пилотов она не принесла покоя. Образы, насильно врезанные в мозг за день, теперь расцвели в темноте пышным, неконтролируемым цветом. Льюис Хэмилтон (в своем номере отеля, за бокалом воды): Он стоял у панорамного окна, глядя на огни трассы, но видел не их. Он видел то. Мокрый лён, прилипший к грудной клетке Ферстаппена. Как ткань, потемнев от влаги, обрисовывала каждый мускул, каждую выпуклость. Льюис снова почувствовал тот же самый удар в солнечное сплетение смесь ярости, зависти и грубого, первобытного желания. «Чёрт возьми. У него... идеальная форма. Не просто накачанная. Эстетичная. Та, которую хочется не только превзойти, но и... ощутить». Он представил, как та самая мокрая ткань скользит под его ладонями, как она сопротивляется, а потом поддается, обнажая горячую, влажную кожу под ней. Как эти широкие грудные мышцы напрягаются под его прикосновением, как затемняется взгляд Макса, обычно такой сосредоточенный и ясный. «Он бы сопротивлялся. Боролся бы. Это было бы... интересно». Льюис отхлебнул воды, но глоток не смог потушить жар внизу живота. Он с отвращением и сладострастием думал о том, как бы прижал Макса к стене, как бы почувствовал всей тяжестью своего тела ту самую упругую, сильную задницу, которую так откровенно обрисовали мокрые брюки. Его рука непроизвольно опустилась ниже, натягивая ткань халата. Он заставил себя отойти от окна. Это было неприемлемо. Это был соперник. Но запретность мысли лишь разжигала огонь. Шарль Леклер (в постели, ворочаясь): Он уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить стук сердца. За закрытыми веками стояло одно: прозрачная ткань на сосках Макса. Темные, четкие круги, выступающие под белым льном. «Ils avaient l'air durs...» («Они выглядели твёрдыми...»). Мысль заставила его стонать в подушку. Его собственная рука, будто против его воли, скользнула под простыню. Он представлял, каково это провести губами по тому мокрому месту на груди, почувствовать под языком жесткий, возбужденный сосок через тонкую ткань, а потом оттянуть её зубами, чтобы добраться до кожи. А потом ниже... намного ниже. Туда, где мокрый лён обтягивал ягодицы. «Ces fesses... Putain, elles sont parfaites. Comme deux boules dures, prêtes à être...» («Эта задница... Черт, она идеальна. Как два твёрдых шара, готовых к тому, чтобы...»). Фантазия разворачивалась со скоростью болида: его руки сжимают эти упругие полушария через ткань, он прижимается к ним, чувствуя всю их мощь, а потом ткань рвется (в его фантазиях она всегда рвалась), и он видит их голыми, загорелыми, переходящими в мощные бедра. Он хотел укусить. Пометить. Обладать. Его дыхание участилось, рука двигалась быстрее, и имя, вырвавшееся в конце из его сдавленного горла, было не именем девушки, а низким, хриплым «Max». Ландо Норрис (в душе, под ледяной водой, которая не помогала): Он прислонился лбом к холодной кафельной плитке, пытаясь остудить не тело, а мозг. Не помогало. Каждая капня воды на его коже напоминала о каплях шампанского на льняной рубашке. «Какого хрена? Это просто тело! У всех есть тело!» пытался он убедить себя. Но нет. Не у всех тело было таким. Не у всех грудь была такой широкой и явной, а попа такой... такой соблазнительной. Он снова увидел её в мельчайших подробностях: как мокрая ткань втянулась в ложбинку между ягодицами, подчеркивая их разделение. «Хотел бы я... хотел бы я быть этой тканью». Мысль была такой пошлой, что он застонал. Он представил, как стоит позади Макса, не на подиуме, а где-то в тесном, тёмном помещении. Его руки лежат на тех самых бёдрах, он прижимается к нему всей длиной тела, чувствуя под своей одетой промежностью твёрдые, округлые формы. Он бы терся об них, медленно, настойчиво, чувствуя, как Макс напрягается, но не отталкивает его... А потом его руки скользнули бы вперёд, под мокрую рубашку, по животу, вверх, чтобы сжать ту самую грудь, почувствовать, как соски твердеют под его пальцами. «Он бы зарычал. Он всегда рычит, когда злится... а если бы это было от удовольствия?» Ландо выключил воду, дрожа. Он был возбуждён до боли. И он ненавидел себя за это. И желал этого снова. Карлос Сайнс (за просмотром повторов гонки, которые он не видел): Он включил запись, но его глаза не следили за машинами. Они искали в кадрах паддока, на пит-лейн, в коридорах вспышку белой одежды. Когда он находил Макса, он ставил на паузу. Увеличивал. «Mierda, realmente es una obra de arte. Pero una obra de arte que quieres tirar al suelo y follarte hasta que grite». («Черт, это действительно произведение искусства. Но произведение искусства, которое ты хочешь бросить на пол и трахнуть до криков»). Его мысли были грубее, практичнее. Он представлял не романтику, а власть. Видел, как Макс, сильный и непобедимый на трассе, уступает ему в этом. Как он заставляет того широкоплечего голландца опуститься на колени. Как эти полные, чувственные губы, которые обычно кричат в радио, обнимают его член. А потом, перевернув его, входит в него сзади, держась за эти самые идеальные ягодицы, шлёпая по ним, видя, как они краснеют под его ударами, слыша, как рычание Макса переходит в стон. «Te rompería, Verstappen. Te haría mío del único modo en que se puede ser dueño de una fiera». («Я бы сломал тебя, Ферстаппен. Сделал бы тебя своим единственным способом, которым можно владеть зверем»). Карлос встал, ему нужно было двигаться, иначе он сойдёт с ума. Он вышел в ночь, но образ следовал за ним, как тень. Пьер Гасли (в баре, за неначатым коктейлем): Он сидел в углу, играя со соломинкой. Его мысли были более ностальгическими, но от этого не менее грешными. Он помнил Макса моложе, вспоминал их общие тренировки. «Il a toujours été beau. Mais maintenant... maintenant c'est une arme». («Он всегда был красивым. Но сейчас... сейчас это оружие»). Он думал о том, как бы это было, если бы всё сложилось иначе. Если бы они были не просто коллегами, а чем-то большим. Он представлял, как помогает Максу снять эту проклятую мокрую рубашку, не как слуга, а как любовник. Как целует его мокрую кожу на шее, спускается к ключице, к груди. Как заставляет того откинуть голову и просто принимать ласку. «Il doit être si tendu, tout le temps. J'aimerais le détendre. Lui faire oublier les circuits, les chronos...» («Он, наверное, так напряжён все время. Я бы хотел расслабить его. Заставить забыть о трассах, о времени...»). Его фантазия была мягче, но от этого не менее настойчивой: переплетённые тела на простынях, медленные, глубокие поцелуи, его рука, ласкающая ту упругую, недоступную задницу, которую он видел сегодня. Желание было сладким и мучительным. На следующее утро, когда пилоты собирались на аналитические брифинги, атмосфера была густой, как смог. Взгляды, брошенные на Макса, были заряжены новой энергией уже не просто завистью или спортивным азартом, а голодом, который они едва сдерживали. А Макс, в новой простой футболке и шортах, которые Лена «случайно» подобрала из той же партии, что и в первый день (и которые снова сидели на нём с убийственной точностью), даже не подозревал, какие бури бушуют в головах тех, кто смотрел на него. Лена, проходя по паддоку, ловила эти взгляды. Она видела тёмные круги под глазами Шарля, нервную энергию Ландо, тяжелый, оценивающий взгляд Карлоса, отстранённость Льюиса. Она знала. Она всё знала. И её следующий ход был уже готов. Через пару дней официальный ужин FIA. И у неё как раз была идеально скроенная тёмно-синяя рубашка из тончайшего шёлка. Шёлк, который нежно скользит по коже, облегая каждую выпуклость, и так красиво блестит под светом люстр. Просто формальная одежда для официального мероприятия. Ничего более. А пилоты, сами того не зная, уже ждали этого ужина с смесью ужаса и предвкушения, боясь и желая снова оказаться вблизи того самого «слепого пятна», которое сводило их с ума. Их спортивные мысли теперь были плотно переплетены с другими, гораздо более тёмными и сладкими, и вырвать их оттуда было уже невозможно.