Трещины в мире после войны

      Вернувшись в Гриммо 12, Гарри застал атмосферу, наэлектризованную до предела. Гермиона металась между книгами и картами, её волосы были более взъерошенными, чем обычно. Рон сидел за столом, его лицо было красно от гнева. На столе лежала записка от Аберфорта, принесённая совой Гермионы.       — Ты где пропадал? — рявкнул Рон, не дав Гарри снять плащ. — Мы тебя обыскались! Джагсона нашли, он в «Кабаньей голове», и Аберфорт говорит, что с ним творится что-то неладное! А ты… где ты был?       Гарри вздохнул, предчувствуя бурю. — Я был в Малфой-Мэноре.       В комнате повисла гробовая тишина.       — Ты… что? — прошипел Рон.       — Я говорил с Асторией Малфой, — пояснил Гарри, снимая очки и протирая переносицу. — Чтобы понять мотивы.       — Чтобы ПОНЯТЬ МОТИВЫ? — Рон вскочил, стукнув кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — У нас есть чокнутый Пожиратель, который высасывает жизни из людей! У нас есть Малфой, который определённо в доле! У нас есть следующий лох, который вот-вот сдохнет! А ты пошёл ЧАЁВНИЧАТЬ С ЕГО ЖЕНОЙ? Ты с ума сошёл, Гарри?       — Рон, успокойся, — начала Гермиона, но её голос дрожал от напряжения.       — Нет, Гермиона, я не успокоюсь! — Рон повернулся к ней. — Он опять один носится, как герой-одиночка! Как на третьем курсе, когда с Сириусом! Как всегда! И чем это кончается? Тем, что кто-то умирает!       — Рон! — резко сказал Гарри, и в его голосе прозвучала сталь. — Это не героизм. Это попытка предотвратить большую кровь. Малфой не злодей в классическом смысле. Он в ловушке. Он сделал это, чтобы спасти жену.       — О, Боже, он тебе про любовь рассказал, и ты растаял? — Рон закатил глаза. — Он Малфой, Гарри! Он лжёт, манипулирует и плюёт на всех, кто не его крови! Он и его семейка по уши в тёмных делах! А ты ведёшься на эту слезливую историю?       — Это не история, Рон, — тихо сказал Гарри. — Я видел её. Она умирает. И он… он сломлен. Это не оправдывает убийств, но это объясняет их.       — Объясняет? — Рон фыркнул. — Отлично! Значит, если у кого-то умирает жена, он может начать убивать моих друзей? Это что, новый закон? Я должен был позволить Беллатрисе прикончить тебя, потому что у неё, наверное, тоже была несчастная любовь в юности?       — Это не одно и то же, и ты это знаешь!       — Я знаю, что люди умирают! — закричал Рон. — И знаю, что ты вместо того, чтобы схватить этого гада и выбить из него правду, ходишь и сочувствуешь ему! Что с тобой не так? Ты забыл, кто он? Кто его отец? Что они сделали?       Гарри чувствовал, как гнев поднимается и в нём. Старая, детская вражда, переплетённая с новым, взрослым ужасом.       — Я ничего не забыл! Но я не могу судить его только за фамилию! Мир не чёрно-белый, Рон!       — Ах, вот как! — Рон язвительно рассмеялся. — Теперь ты стал мудрецом, понимающим все оттенки серого? Пока невинные люди превращаются в пыль? Отлично. Продолжай в том же духе. Может, следующий на очереди — Дин. Или Симус. Или, я не знаю, Невилл! Ты и ему тоже будешь сочувствовать Малфою, когда будешь сгребать его пепел?       — ХВАТИТ! — крикнула Гермиона, и в её голосе прозвучала такая отчаянная сила, что оба замолчали, уставившись на неё. На её глазах блестели слёзы ярости и боли. — Хватит! Вы слышите себя? Вы кричите друг на друга, пока настоящий враг — эта проклятая «Цепь» — готовится забрать ещё одного человека! У нас нет на это времени!       Она тяжело дышала, сжимая в руках пергамент с узором.       — Рон, Гарри не оправдывает Малфоя. Он пытается понять механизм, чтобы найти способ остановить его, не превращая всё в кровавую баню! Гарри, Рон прав в одном — мы не можем позволить сентиментальности ослепить нас. Люди гибнут. И Малфой, какой бы несчастный он ни был, — ключ. И с ним нужно разговаривать с позиции силы, а не симпатии.       Её взгляд метался от одного к другому.       — Мы — команда. Или, по крайней мере, должны быть ею. Мы пережили всё это не для того, чтобы развалиться из-за… из-за Драко Малфоя! — она выкрикнула это имя с таким презрением, что даже Рон немного отпрянул.       Молчание, наступившее после её слов, было густым и неловким. Рон, всё ещё пылая, уставился в пол. Гарри чувствовал стыд и раздражение одновременно. Гермиона была права. Они теряли фокус.       — Ладно, — прошептал Рон, первым сдавшись. — Ладно. Что у нас по Джагсону? Гермиона вытерла глаза и снова стала деловой, хотя её руки слегка дрожали.       — Аберфорт говорит, Джагсон пришёл в «Кабанью голову» три дня назад. Снял комнату. Сидит в углу, почти не ест, всё время оглядывается. Говорит, что чувствует, будто за ним наблюдают. Что усталость не проходит, сколько бы он ни спал. Аберфорт почуял на нём «тухлую магию», как он выразился.       — Значит, «Цепь» уже на нём, — мрачно сказал Гарри. — Она вытягивает из него жизнь, готовясь к финальному акту. Нам нужно быть там. Сегодня же.       — Я уже передал Аберфорту, чтобы он не спускал с Джагсона глаз и никому не говорил, что мы едем, — сказала Гермиона. — Мы можем выдвинуться после полуночи, когда в пабе никого не будет.       — И что, мы просто будем сидеть и ждать, пока эта штука нападёт? — спросил Рон. — Нам нужен план. Как её остановить?       — По всем описаниям, «Цепь» — это безличный механизм, — сказала Гермиона. — Её нельзя разрушить заклинанием. Её можно только разорвать, выполнив условия. Или… — она запнулась.       — Или? — подал голос Гарри.       — Или вмешаться в момент передачи. Когда она «питается». Возможно, в этот момент её можно отсечь, перенаправить или… поглотить. Но для этого нужна огромная сила. И есть риск быть поглощённым самому.       Рон мрачно хмыкнул. — Звучит как типичный план Гарри. Лезь под колёса.       Гарри не ответил. Он думал о другом. О словах Аберфорта: «Разорвать можно только большей жертвой». Он думал о том, что чувствовал в саду особняка, как магия тянулась к нему, будто узнавая. Он был отмечен смертью. Он был идеальной кандидатурой. И Невилл… Нет.       — Ладно, — сказал он, нарушая тягостное молчание. — Собираемся в полночь. Берём всё, что может пригодиться: защитные амулеты, стимуляторы, всё, что Гермиона сочтёт нужным. Рон, ты свяжешься с Кингсли? Нам может понадобиться подкрепление или, по крайней мере, чтобы он знал, где мы.       Рон кивнул, всё ещё не глядя на него.       — А ты? — спросила Гермиона.       — Я сделаю один последний шаг, — сказал Гарри. — Попробую найти в архивах хоть что-нибудь о том, как конкретно работает этот ритуал. Есть ли слабые места. Он солгал. Он не собирался в архивы. У него была другая идея. Более опасная. Но он не мог рассказать о ней им. Не сейчас, когда они едва не разорвали свой союз. Он нуждался в них сплочёнными, чтобы защитить Джагсона. А его собственная часть плана… он разберётся с ней сам.       Они разошлись готовиться. Рана между ними была не залечена, лишь временно заклеена пластырем срочности. Гарри видел, как Рон наливал себе огненного виски одним залпом, его взгляд был тёмным и отстранённым. Гермиона лихорадочно рылась в своей сумке, выуживая амулеты и свёртки с порошками.       Он вышел в прихожую, делая вид, что собирается в Министерство. Но вместо этого он направился в маленькую комнатку на втором этаже, которую когда-то занимал Сириус. Там, в старом бюро, среди пыльных бумаг и забытых вещей, он надеялся найти кое-что. Письма. Заметки. Всё, что могло бы пролить свет на магию обмена, которой когда-то интересовался Сириус, склонный к рискованным экспериментам. Или, быть может, найти подтверждение своей догадке, той, что леденила ему кровь: что он, Гарри Джеймс Поттер, с его шрамом, его историей, его двойной порцией любви и смерти, был идеальным ключом к разрыву «Цепи». Или идеальной жертвой для её завершения.       Он открыл ящик бюро. Пахнуло лавандой и старой бумагой. Первым делом ему в глаза бросился пожелтевший листок с надписью, сделанной знакомым размашистым почерком: «Заметки о некрономических контрактах и долгах смерти». Сердце Гарри упало, а потом забилось с новой силой. Сириус действительно копался в этом. Возможно, он был ближе к ответу, чем кто-либо.

***

      За окном сгущались сумерки. До полуночи оставалось несколько часов. Часы тикали, отсчитывая время до следующей смерти. А Гарри сидел в пыльной комнате, листая страницы, написанные человеком, которого уже не было в живых, в поисках способа спасти тех, кого, возможно, уже было не спасти. Или способа заплатить долг, который он не брал, но чувствовал на своих плечах груз всей этой жизни.       Заметки Сириуса оказались не систематизированным исследованием, а хаотичным потоком сознания человека, балансирующего на грани отчаяния и одержимости. Вырванные листы, черновые наброски, цитаты из запретных книг, перемешанные с личными комментариями. Гарри читал, и его охватывало чувство, будто он подглядывает за чужой болью. «…магия долга — самая коварная. Она не требует злого умысла. Только отчаяния. Желания получить то, что не принадлежит тебе по праву. И она всегда берёт больше, чем даёт. Всегда…»       ««Цепь Воздаяния»… не ритуал в обычном смысле. Это скорее… договор с фундаментальным законом магии. Ты занимаешь у самой Смерти. Дал жизнь там, где её не должно было быть. Но Смерть требует возврата. Не обязательно твоей. Но чьей-то, кто был рядом, кто стал свидетелем займа. Она пожирает жизненную силу свидетелей, чтобы поддержать пламя украденной жизни…»       На полях Сириус нацарапал: «Как я поддерживал себя мыслями о Гарри в Азкабане? Исказил ли я какую-то магию? Забрал ли я у него кусочек детства своей надеждой?»       Гарри отложил лист, чувствуя ком в горле. Он продолжил читать.       «Разорвать можно. Три пути. 1) Убить того, кто взял долг (разрывает контракт, но заёмщик умирает). 2) Добровольная замена. Большая жертва. Тот, кто уже был на краю и вернулся. Чья душа знакома со смертью. Он может стать новым ядром и… растворить долг собой. Цена — его жизнь. 3)… далее текст был сожжён, остались только обугленные края.» Третий путь был вычеркнут, уничтожен. Сириус, видимо, счёл его слишком опасным или невозможным.       Гарри откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Второй путь. Это был он. Или Невилл. Души, побывавшие на краю. Он снова увидел перед собой лицо Теренса Хиггса, пустое, как выеденное яйцо. Услышал тихий голос Астории: «Он пытается спасти меня». Увидел панический страх в глазах Драко в его кабинете.       Он не мог позволить Невиллу сделать это. Невилл нашёл своё счастье, свой покой. У него была Ханна, его работа, его жизнь, которая наконец-то стала его собственной. Гарри же… Гарри всё ещё нёс этот долг. Долг выжившего. Возможно, это был его шанс оплатить его сполна. Не героически, не ради славы. Просто… чтобы остановить машину, которую он не создавал, но чувствовал свою косвенную вину за её запуск. Он был там, в том доме. Он был лидером. Не предотвратил сделку.       Он поднялся и подошёл к окну. Ночь опустилась на Лондон. Где-то там, в Хогсмиде, Найт Джагсон сидел в пабе «Кабанья голова», чувствуя, как жизнь медленно утекает из него. И где-то в своём поместье Драко Малфой, вероятно, пил в одиночку, глядя на списки имён и чувствуя, как петля затягивается.       Гарри знал, что должен сделать. Но сначала нужно было попытаться спасти Джагсона. И, возможно, найти другой способ. Тот самый третий путь, который Сириус сжёг. Он спустился вниз. Рон и Гермиона были готовы. Они стояли в прихожей, одетые в тёмные, практичные мантии, с сумками, полными снаряжения. Рон всё ещё избегал смотреть ему в глаза, но его челюсть была сжата в решимости.       — Ну что, архивы помогли? — спросила Гермиона, поправляя амулет на шее.       — Немного, — уклончиво ответил Гарри. — «Цепь» — это механизм. Её можно разорвать большой жертвой. Той, чья душа знакома со смертью.       Гермиона замерла, её глаза расширились от понимания и ужаса. — Гарри, нет…       — Не сейчас, — быстро сказал он. — Сначала Джагсон. Может, в момент атаки мы что-то придумаем. Может, Аберфорт знает больше.       Они молча обменялись взглядом. Гермиона хотела возразить, но время поджимало. Она кивнула, сжав губы.       — Тогда поехали.       Они вышли на площадь Гримммо и, оглядевшись, взялись за портвейн. Хогсмид встретил их холодным, пронизывающим ветром и полной тишиной. Окна «Кабаньей головы» светились тусклым, жёлтым светом. Всё было закрыто, улицы пустынны. Аберфорт Дамблдор открыл им дверь ещё до того, как они постучали. Его лицо, всегда суровое, было теперь отлито из гранита.       — Наверху. Он почти не двигается последние два часа. Говорит, что холодно, хотя я топлю как на ад. Чувствуется… запах. Как перед грозой, только гнилой. Они поднялись по скрипучей лестнице. Комната Джагсона была маленькой и убогой. Сам Найт Джагсон, некогда крепкий ловец, сидел на краю кровати, сгорбившись. Он был бледен, как мел, его руки дрожали. Он поднял на них запавшие глаза, в которых не было ничего, кроме животного страха.       — Кто вы? — прохрипел он.       — Мракоборцы, — сказал Гарри, подходя ближе. — Мы здесь, чтобы помочь.       — Никто не поможет, — прошептал Джагсон. — Оно приходит. Чувствую. Как холодная рука внутри. Тянет. Всё тянет наружу…       Гермиона быстро провела диагностическими заклинаниями. Её лицо исказилось.       — Его жизненная сила… она не просто ослабевает. Она структурируется. Вытягивается в тонкую нить. Как будто что-то готовится сделать финальный рывок и вырвать её целиком.       — Откуда? — спросил Рон, озираясь.       — Не откуда, — тихо сказал Гарри. — Отсюда. — Он указал на грудь Джагсона. — «Цепь» уже внутри. Она только ждёт сигнала. Или… накопленной энергии.       Он вспомнил узор в доме Булстроуд. Знак становился ярче с каждой смертью. Каждая смерть заряжала механизм для следующего рывка. Джагсон был не просто жертвой. Он был кульминацией. Узлом, где «Цепь» должна была получить достаточно силы, чтобы…       Укрепить Асторию раз и навсегда? Или перейти в новую фазу?       — Мы должны изолировать его, — сказала Гермиона. — Попытаться создать магический барьер, чтобы прервать связь.       — Это может убить его быстрее, — возразил Рон. — Если резко оборвёшь натянутую верёвку…       — Или это может заставить «Цепь» проявиться физически, чтобы восстановить связь, — закончила мысль Гермиона. — И тогда мы сможем по ней ударить.       Они начали действовать быстро и слаженно, несмотря на недавнюю ссору. Старые инстинкты взяли верх. Рон и Гермиона начали очерчивать вокруг кровати Джагсона сложные защитные круги, используя измельчённый лунный камень и серебряную пыль. Гарри стоял на страже, его палочка была наготове, чувства обострены до предела. Аберфорт внизу охранял дверь.       Внезапно Джагсон вздрогнул и закричал. Громко, пронзительно, как раненое животное.       — Идёт! — выдохнул он.       Воздух в комнате загустел. Запах озона и тления стал невыносимым. Из груди Джагсона, прямо сквозь ткань рубашки, начал сочиться холодный, серебристый свет. Он тянулся не к двери или окну, а вниз, в пол, будто корень, уходящий глубоко в землю, к источнику. К магнолии в саду на Гриммо 12. К могиле Морона.       Защитные круги Гермионы вспыхнули ярко-синим. Они сдерживали свет, не давая ему уйти, но Джагсон корчился от боли.       — Он не выдержит! — крикнул Рон. — Его разорвёт!       — Нужно перерезать эту нить! — отозвалась Гермиона, её голос дрожал от усилия. — Но чем? Ни одно из известных заклинаний не сработает против чистой энергии жизни и смерти!       Гарри смотрел на эту серебристую нить, на эту «Цепь» в действии. Он чувствовал её зов. Он был таким же, как она. Отмеченным. Его собственная жизнь, дважды возвращённая, вибрировала в унисон с этой ужасной магией.       Без раздумий, движимый инстинктом, который был глубже разума, он шагнул вперёд, за сияющий барьер.       — ГАРРИ, НЕТ! — закричала Гермиона.       Но было поздно. Он протянул руку и схватил серебристую нить, выходящую из груди Джагсона.       Боль была неописуемой. Это было не жжение. Это было ощущение, будто его самого разрывают на атомы, будто каждую клетку его тела одновременно вытягивают и сжимают.       Он увидел вспышки: лицо матери, падающее в свете зелёного заклинания… Сириуса, падающего за арку… Дамблдора на башне… Фреда, лежащего в руинах Великого зала… Все те, кому он был должен. Все те, чью смерть он пережил.       Но он не отпускал. Он вцепился изо всех сил, втягивая эту энергию в себя, перенаправляя «Цепь» с Джагсона на себя. Он был большей жертвой. Он был добровольной заменой. Свет вокруг него стал ослепительным. Он слышал крики Гермионы и Рона, но они были далёкими, как из-под воды. Он видел, как нить, соединявшая Джагсона с землёй, истончалась и рвалась. Джагсон рухнул на кровать, без сознания, но живой. Его дыхание было слабым, но ровным.       А Гарри… Гарри чувствовал, как «Цепь» обвивается вокруг его собственного сердца, холодная и неумолимая. Он не разорвал её. Он стал её новым ядром. Он принял долг на себя.       Свет погас так же внезапно, как и появился. В комнате стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Гарри стоял на коленях, его рука всё ещё была прижата к груди, где теперь горел холодный огонь. Он поднял голову. Гермиона и Рон смотрели на него в ужасе.       — Что ты сделал? — прошептал Рон.       — Он… он взял это на себя, — сказала Гермиона, и слёзы потекли у неё по лицу. — О, Гарри, что ты наделал?       Гарри попытался встать, но его ноги подкосились. Рон подхватил его.       — Всё в порядке, — хрипло сказал Гарри. — Джагсон… жив?       — Да, — кивнула Гермиона, проверяя пульс у бывшего ловца. — Слаб, но стабилен. Ты… ты что, чувствуешь?       Гарри кивнул. Он чувствовал. Холод. Пустоту. И тихое, безостановочное тиканье, будто часы внутри него отсчитывали время до того момента, когда «Цепь» решит, что накопленного долга достаточно, и потребует окончательной оплаты. Он купил Джагсону время. Но теперь часики тикали для него.       — Никому ни слова, — прошептал он, глядя на друзей. — Особенно Малфою. Теперь у нас есть рычаг. И… время. Немного времени, чтобы найти другой выход. Но в его глазах они видели правду. Он не верил, что другой выход есть. Он просто отсрочил неизбежное. И взял на себя бремя, которое могло похоронить их всех.