За тобой

Кащей сидел в душном плацкарте, вытянув ноги и прикрыв глаза. Окна вагона давно покрылись слоем пыли, словно старались спрятать от пассажиров чужие пейзажи. Только мелькали однообразные поля да редкие деревеньки, будто нарисованные небрежной кистью. Но Кащею было плевать на окружающее пространство — впереди ждали пыльные афганские горы, чьи вершины уже начали сниться ему каждую ночь. С тех пор как Вова уехал туда, минул год. Первые месяцы шли письма, короткие строки, написанные торопливым почерком. А потом вдруг наступила странная, тревожащая тишина. Кащей, каждый день, покупал военную газету и, с трепетом, бегал глазами по столбцам, где значились имена погибших. И каждый раз не находил знакомую фамилию. Это вселяло надежду, но также заставляло сердце сжиматься ещё сильнее. Находится здесь, в Казани, когда Вова так далеко - с каждым днём становилось всё более невыносимым. Вот почему теперь он мчится через тысячи километров, навстречу неизвестному, страшась признаться себе, что дело вовсе не в дружбе, а в чувстве вины, которое гложет изнутри, будто червь. Он позволил ему уйти. Он позволил ему пропасть. В окно ударило солнце, слепящее и жаркое, и поезд медленно вполз в тоннель, погружаясь в темноту. В этой мгле воспоминания, обрывками, оживали вновь. ...Они снова были вместе — тогда, много лет назад, после той самой, первой потасовки возле общежития Казанского университета. Тяжёлые ботинки, куртки с рваными рукавами, лица красные от гнева и боли. Но смех звучал легко и свободно, будто воздух сотрясался от радостного эха молодости. Вова осторожно взял бычок, вытянув губы трубочкой, его глаза искрились весёлостью сквозь дым сигаретного облака... ...На Вовкин выпускной вечер они пришли пьянее обычного. Спирт тек щедро, вино переливалось всеми оттенками красного в стаканах. Танцы сменялись откровенными разговорами, полными нежности и понимания. Голоса дрожали, руки слегка тряслись, когда произносились первые, неловкие признания. Чувства прорывались наружу внезапно, неумело, неловко, но искренне и честно. ...И тот незабываемый миг первого поцелуя. Его губы горячие, сухие, прикоснулись робко, неуверенно, но страстно. Сердце Кащея тогда замерло, мир остановился, секунды растянулись в вечность. Губы оставались прижатыми долго-долго, обмениваясь теплом, дыханием, доверием. Тогда безмолвно прозвучало слово, такое простое и понятное обоим: "Навсегда"... ...И эти проводы  в Афган. Сердце Кащея тогда сжалось в предчувствии беды, мысли смешались, и осталась одна мысль: "Пусть вернётся живым..." Поезд снова выскочил наружу, залитый ярким светом. Впереди лежала дорога, полная опасностей и тревог, но Кащей знал точно: он найдёт Вову, живого или погибшего, — любой ценой. Потому что там, далеко, за тысячу километров, посреди чужой земли, ждало нечто большее, чем простая война. Там ждало понимание смысла собственного существования и тихое прощание с собственной беспомощностью перед лицом судьбы. Месяц назад Кащей вошёл в кабинет военного комиссара. Дверь закрылась тяжело, словно ставила точку в давно затянувшемся споре двух мужчин. — Мне нужно попасть именно в этот батальон, — произнёс Кащей ровным голосом, глядя прямо в глаза военкома, который сидел напротив, нервно перебирая бумаги на столе. Военный комиссар глубоко вздохнул, пальцы застряли на краю стола, будто хотели удержать поток мыслей, бегущих наперекосяк от понимания абсурдности происходящего разговора. — Слушай, Кащеев, ты надоел уже, ей-богу. Тебе нахрена это вообще нужно, а? Афган этот, война.. Тем более, этот батальон.. Там же половина группы сгинула неизвестно куда... Никто толком ничего сказать не может... Кащей ухмыльнулся уголком губ, взгляд скользил мимо лица собеседника, упираясь в потолок кабинета, будто высматривал невидимую черту, разделявшую правду и ложь, жизнь и смерть. — Официально пропавшими числятся? - нервно спросил Кащей. — Да какое там, официальные... Чёртова война, кто сейчас кого ищет-то? Голос комиссара прозвучал глухо, болезненно. Его рука бессильно упала обратно на стол, листики бумаг зашуршали под пальцами, оставляя мелкую пыльцу сомнений. Кащей молча наблюдал за ним, чувствуя нарастающую волну раздражения, волочащегося вслед за вопросом: почему никто не хочет искать правду? Почему удобно прятаться за словами "пропавшие без вести"? — Если не числятся официально, значит, живы. Отправь меня туда! Ну будь ты человеком. Комиссар помрачнел ещё больше, потёр лоб ладонью, будто пытаясь стереть тяжесть невысказанных обвинений, висевших в воздухе. — Ты понимаешь, что рисковать жизнью ради призрачной надежды — это идиотизм чистой воды?! Думаешь, жив твой Суворов? Да черта с два! Это ведь Афганистан! Вся страна — одна большая ловушка! Кащей облокотился на стол и слегка наклонился к военкому. Взгляд был жесткий, колючий и голос, тихий, но полный твердой, злобной решимости. — Жив. Жив, блять. И если вы найти не можете — я сам найду. Сколько можно сиськи мять, сидя здесь, пока пацаны там пропадают? Вы даже бумаги официальной родителям дать не можете. Одни отговорки.. И снова повисла тишина, заполненная треском старого вентилятора на потолке, скрипом стула и тяжёлым дыханием обоих мужчин. Наконец комиссар устало кивнул головой, понимая, что переубедить такого человека невозможно. — Хрен с тобой, Кащеев. Поедешь туда. Но помни, заёба, я тебя предупреждал. Кащей молча встал, вышел из кабинета и, обернувшись, коротко бросил: — Спасибо, товарищ полковник. —— Кащей потер усталые веки и осторожно раскрыл глаза. Воспоминания ещё кружили рваными обрывками в его голове. Он вышел в тамбур, достал помятую пачку "Космоса", вытащил сигарету и закурил. Я найду тебя, слышишь? Найду, чего бы мне это ни стоило..