На границе времени и небес

Лето в городе было великолепным. Небо было безоблачным, наполняя всё вокруг жестким светом и теплом. Лучи солнца, казалось, прожигали землю насквозь, превращая асфальт в раскалённую лаву, зудящую под ногами. Блеск жаркого солнца отражался в металлических и стеклянных поверхностях, создавая яркие блики, словно разбросанные искры. Воздух был тяжелым и густым, словно можно было его резать ножом. Он даже казался липким, от жары волосы прилипали к лбу, а одежда, даже свежая и после мытья, казалась тяжелой и душной. Ветер после полудня исчез, уступив место безмолвной и знойной тихе. Мира в школьной форме, которая раньше казалась ей свежей, с каждым шагом становилась всё более запылённой. Влага бежала по ее лицу, оставляя мокрые следы, а платье прилипло к телу. Мира будучи уставшей, продолжала идти, слабо жмурясь от жары, когда вдруг она столкнулась с мужчиной. Он стоял неподвижно, слегка наклонившись вперед, с белыми, словно снег волосами. Его кожа была очень бледной, словно он жил в тени или только что вышел из морга. В его круглых очках с тонкой золотистой оправой отражался яркий солнечный свет, и казалось, что он смотрит прямо сквозь нее. Он носил простое зелёное кимоно, чуть длиннее голени, с широкими рукавами и ремнем, подвязанным чуть ниже талии. Мира поспешила извиниться: — Извините, я не заметила.— и собралась обойти его, как её окинул голос мужчины. — Всё в порядке? — спросил он, чуть наклонив голову набок. — Ты выглядишь усталой… Солнце сегодня светит ужасно ярко, правда? Мужчина внимательно смотрел на Миру, его взгляд был доброжелательным, но немного испытующим, как у её матери. Мира сейчас совсем не хотелось разговаривать ни с кем, особенно с незнакомцами. Ей хотелось домой, под вентилятор. Но мужчина, кажется, не уловил её замешательства и с прежней настойчивостью продолжил: — Может, зайдёшь в мой ресторан? — предложил он мягко. — Освежишься, попьёшь холодной водички… Я угощу тебя мороженым, если захочешь. Он чуть наклонился вперёд: — Ну что, как тебе такая идея? Мира с удивлением посмотрела на мужчину, на секунду замерев. Её сердце ёкнуло от недоверия. Мужчина был похож на пожилых людей, которые прожили много лет и не утратили своей доброты. Жара стучала в висках и выдавливала последние силы, а предложение о мороженным становилось всё заманчивее. Мира колебалась, но искреннее выражение лица мужчины чуть растопило её осторожность. После короткой паузы она ответила, неуверенно улыбнувшись: — Хорошо… Я бы с удовольствием съела мороженое. Только пломбирный, на сливках. Мужчина засмеялся, его смех был мягкий. Он ловко перекинул через плечо свой брезентовый мешок: — Тебе повезло! Как раз осталось несколько пломбирных. Он жестом пригласил Миру за собой, они прошли два дома, и мужчина открыл дверь в маленькое заведение с причудливой вывеской «Ракуракукене». Внутри воздух будто сразу стал прохладнее. Это был небольшой ресторанчик, уютный, почти домашний, в традиционном японском стиле. Пол и стены покрывали деревянные панели приятного медового оттенка, солнечный свет мягко просачивался сквозь полупрозрачные шторы, отбрасывая на пол и мебель золотистые пятна. Над головой висели простые, но изящные бумажные фонари, рассеивающие мягкое теплое освещение. Стены украшали японские гравюры. В углах стояли миниатюрные композиции икебаны, зелёные стебли, крошечные цветки и веточки идеально дополняли атмосферу уюта. В воздухе витал тонкий аромат свежесваренной лапши, морских водорослей, чуть сладковатого риса и зелёного чая. Мужчина мягко проводил Миру к уютному столику у стены, где стояли низкие деревянные стулья с мягкими сиденьями. Он бережно помог ей сесть, достал из витрины стакан холодной воды и поставил перед ней. Мира с лёгкой настороженностью взяла из рук мужчины стакан с водой и, прежде чем пить, осторожно поднесла его к носу. Она привыкла всегда проверять еду и питьё на наличие посторонних, химических примесей. Обычный жест, выработанный прошлой жизни. Вода ничем не пахла, но Мира всё равно не ослабила внутреннюю осторожность. Она осушила стакан одним жадным глотком. Тем временем мужчина уже накладывал в тарелку щедрую порцию мороженого. В помещении было прохладно, в зале где-то в углу тикали старые настенные часы. — Милое место, — заметила девочка, чтобы не молчать, — вы, открылись недавно? Мужчина перевёл взгляд с тарелки на неё: — Нет, что ты... Я купил это место ещё несколько лет назад и переделал под ресторан лапши. Мира задумалась... Раньше она часто проходила по этой улице, но никогда не замечала никакой Лапшиной. Как странно... или она просто не обращала внимания? Мужчина, словно почувствовав её внутреннее волнение, поспешил перевести разговор: — Скажи, как зовут столь прелестную девочку? — спросил он, подавая ей тарелку с мороженым. Внутри Мира невольно нахмурилась на слово «прелестная». Её всегда раздражало это определение в адрес её внешности. Только родители имели право так её называть, и то только иногда. Она подняла взгляд и выдержала короткую паузу, прежде чем ответить: — Не очень вежливо спрашивать чужое имя, не назвав своего, — холодно заметила она. — Ах да, конечно, — ответил мужчина, протягивая ей мороженое, белоснежный шарик пломбира медленно таял в жарком воздухе. — В этих краях меня зовут Кавахирой, — представился он. — Но если хочешь, зови меня просто дядюшкой. Мира провела ложкой по нежной поверхности мороженого и попробовала первую ложку, прохладная, сливочная, сладость сразу немного остудила пересохший рот. С каким-то внутренним отчуждением она отметила, что взрослые почти всегда разговаривают с ней как с ребёнком. — Меня зовут Мира, — негромко сказала она, опуская ложку обратно в тарелку, — Мира Савада... Так чем же вы занимались до того, как открыли лапшичную? — вернулась Мира к своей мысли, не собираясь упускать тему, которую Кавахира так ловко попытался обойти. Он присел за стол напротив неё, закатывая свои длинные, свободные рукава кимоно. Его движения были спокойны, как будто Кавахира намеренно не спешил с ответом. — Тебе так интересна моя жизнь? — спросил он с полу усмешкой, заметив, как Мира продолжает с немым упорством поглощать мороженое. Мира не подняла взгляда, но ответила секундой позже, всё так же невозмутимо: — Вам ведь, взрослым, нравится делиться своей мудростью с молодым поколением. На эти её словах, из его груди вырвался короткий, весёлый смешок. — Я не такой взрослый, как другие, — возразил он, а потом, чуть наклонившись вперёд, добавил: — И, знаешь, что-то мне подсказывает, что тебе на самом деле не так уж интересно слушать чужие воспоминания... Мира сощурилась, и её голубые глаза смотрели с холодной, почти уничтожительным взглядом. — Но я и не обычный ребёнок, — отчеканила она. — Я заметил… — Кавахира уловил немой вопрос, скользнувший во взгляде девочки, и продолжил мягким, почти доверительным тоном. — Раньше я немало путешествовал по миру. Мира, углубившаяся в мороженое, на пару секунд остановилась. По тому, как её ложка с каждой секундой ковыряла десерт всё медленнее, Кавахира понял, что интерес её угасает. Он на мгновение задержал на ней внимательный взгляд, коротко усмехнулся, он знал, чем может завлечь эту девочку. — Я был историком, — произнёс он чуть громче. — Изучал древние племена, искал затерянные гробницы. Археология, — объяснил он, специально делая паузу и наблюдая за реакцией собеседницы. — Я находил свитки, фрески, сосуды, вещи, которые держали люди тысячу лет назад. В этот момент Мира словно ожила, её взгляд стал осмысленным, она перестала терзать мороженое и медленно посмотрела Кавахире прямо в глаза. В её взгляде отражался интерес. — И что же самое интересное довелось вам найти? — сдержанно, но с неподдельным любопытством спросила Мира, немного наклоняясь через стол вперёд. Кавахира заметно повеселел, губы его дрогнули в довольной улыбке. За окном, за стеклом кафе, спешили люди. — Ну, однажды я был в Египте… — начал он медленно, поднимая взгляд к потолку, словно вспоминал прошлое. — Я помню, как стоял у подножия пирамид в Гизе... Но настоящий восторг у меня вызвало не зрелище каменных громад, а то, как египтяне смогли построить их так, чтобы каждый угол был выверен по звёздам... Пирамиды, это не просто усыпальницы фараонов, а гигантские астрономические карты, вырезанные из камня. Представь себе, ровно в определённое время года сквозь темные отверстия в каменных стенах проникает солнечный или лунный свет, и если стоять в особой точке, можно на полу увидеть световое отражение созвездий… Кавахира знал, что подавляющее большинство людей никогда не узнают настоящих тайн этих монументов. Пирамиды строили не обычные люди, а хранители атрибутов пламени, обладавшие способностями, далеко выходящими за пределы человеческих возможностей. Их послания были зашифрованы на многие тысячелетия… доступны лишь тем, кто умеет видеть пламя, заключённом в каменных стенах. Мира подалась ещё ближе, её голос звучал тише обычного: — Меня всегда удивляло, как они делали это… Без машин, без компьютеров, только человеческими руками, и с такой точностью возводили здания, что они не рушатся уже тысячи лет! Как это возможно? Кавахира склонился через стол, его движения были чуть неуклюжими. Его глаза лукаво блестели. — Архитекторы древности обладали не только мастерством, — почти шёпотом сказал он, — но и особым знанием… они умели слушать камень. Мира тут же скользнула взглядом по его лицу, насмешливо изогнув бровь. В её глазах промелькнула та самая ирония и снисходительность, что бывает у взрослых, привыкших к глупым сказкам. Она хмыкнула, позволила себе короткий смешок, и сказала, чуть склоняя голову: — Слышать камень? Камень, это же просто... камень. Он не говорит, не дышит... Глупости. Кавахира, будто бы и не заметив её насмешки, кивнул, его губы коснулась тень загадочной улыбки. — Ты ещё мала, что всё знать о нашем мире, Мира, — тихо произнёс он. Внутри Мира что-то ёкнуло. Она чуть не рассмеялась. Она покосилась на окно, в котором отражалась её взрослая по виду тень. Ему вряд ли есть двадцать пять... А ей, несмотря на тело ребёнка, давно перевалила за этот возраст. Она позволила себе нахмуриться. Кавахира продолжал, чуть склонившись вперёд, глядя ей прямо в глаза: — Всё, что нас окружает, живое и имеет свою душу. Даже если мы не способны это почувствовать. Мира фыркнула, мимолетно улыбнулась краем губ, и не удержалась: — Даже мусорный пакет? — лениво кивнула она на ведро у входа в кафе. Кавахира задумчиво посмотрел на урну в углу зала, где тускло светилась лампа под потолком. Затем вновь кивнул, будто только что услышал нечто совершенно будничное, не заслуживающее удивления. — Всё создано Вселенной, — произнёс он, выпрямившись на мягком диване и обвёл рукой просторное кафе. — Вселенная породила Землю, Земля природу, природа нас и вещи вокруг нас. Мы обязаны быть благодарны ей за всё, даже за то, что считаем мусором. Всё имеет свой смысл, даже пакетик из-под сахара. Кавахира был шаманом, и где бы он ни оказался, всегда чувствовал незримое присутствие системы Три Ни Сетт, живой, пронизывающей весь мир. Даже в обычном мусорном пакете, в самом его углу, скрывалась едва уловимая, крошечная часть этой силы, настолько малая, что Кавахира ощущал её только краем сознания. Три Ни Сетт наполняла собой землю, даже простой весенний лист. Мира молча наблюдала за Кавахирой, стараясь сдержать иронию, которая невольно скользила по губам. Его слова звучали безумно, и всё же в них было что-то цепляющее, неуловимо верное... — Если рассуждать логически, — наконец сказала она, откусывая ложку мороженого, — далеко не всё, что вокруг нас, можно назвать живым. Вот, например, камни. Они лишь куски минералов, сформированные миллионы лет назад кристаллизацией, осаждением, вулканами. Да, бывают красивые... у них сложный состав, но чтобы быть живым, нужно дышать, питаться, расти или размножаться. Камни этого не умеют... Они не эволюционируют. — Почему же не эволюционируют? — возразил Кавахира мягко, улыбнувшись уголком губ. — Камни тоже меняются со временем: рушатся, обращаются в песок, становятся частью почвы... Мира покачала головой, поправляя белоснежную прядь за ухо. — Это с ними делают внешние силы. Они сами не способны ни на что, не адаптируются к среде. У них ни дыхания, ни питания, ни возможности к самовоспроизводству. Эволюция работает только для живых, для тех, у кого есть ДНК, кто может передавать наследственность. Камни просто материя, инертная оболочка. Сквозь оконное стекло кафе окрашивалось в золотое сияние. Люди за окнами были погружены в свои разговоры и не замечали тихой, напряжённой дуэли взглядов между этими двумя. — По сути, — не сдавался Кавахира, — любой камень состоит из тех же атомов, что и мы. А если представить, что душа, это свойство материи, спрятанное глубже, чем мы можем увидеть? Мира чуть заметно пожала плечами, в её взгляде сверкнула сталь рассудка: — Честно? Я не знаю, где находится душа, да и есть ли она вообще. Может, какая-то энергия и присутствует во всём, но это не делает мир живым. — Она развела руками, будто на мгновение отвергнув саму идею обсуждения. Кавахира резко вскинул голову, его серьёзность сразу обострилась. — Думаю, ты ошибаешься, Мира. Тон его был спокоен, но взгляд твёрд и глубок, будто он видел того, чего не замечала девочка. Мира сжала губы, внутри закипая от раздражения его уверенности. Кавахира продолжил, теперь осторожно, выбирая каждое слово: — Я многое повидал. Я был в местах, о которых ты читала только в книгах, разговаривал с людьми, смотрящими на мир иначе. Я держал в руках древние свитки, встречал в текстах свидетельства того, что всё вокруг пронизано жизнью, что всё, даже камень хранит частицу души. Эти слова были написаны теми, кто жил за тысячи лет до тебя. Мира вдруг фыркнула и, подняв глаза от своей чашки, насмешливо вскинула брови: — То есть твой аргумент, мнение древних? Прости, но для меня это не доказательство. Тогда люди объясняли цунами гневом несуществующих богов, а болезнь проклятием ведьмы. Всего несколько столетий назад мир был непонятен, ему приписывали мистические причины только от недостатка знаний. И потребовались тысячелетия, чтобы наконец понять, всё подчинено законам природы. Да, мы всё ещё знаем мало, но наука хотя бы строит объяснения, а не мифы. Кавахира задумался, оглядел зал, а потом едва заметно улыбнулся. — Ты называешь их примитивными, но почему тогда мы не можем до конца повторить их шедевры? Древние мастера строили такие вещи, до которых нам и сейчас далеко. Цивилизации исчезают, знания исчезают вместе с ними. Так откуда твоя уверенность, что теперь мы знаем мир лучше? Может, мы только сменили одну форму незнания на другую. На несколько секунд повисло молчание. Мира задумалась, склонив голову набок, а затем отвернула взгляд, ее голос прозвучал чуть тише: — Неважно, я всё равно знаю, что права. И тебя не переубедить. — Она усмехнулась, сложив руки на груди. Кавахира, наблюдая за ней, вдруг улыбнулся шире, почти по-мальчишески: — Тогда скажи, что ты будешь делать, если вдруг я окажусь прав? Мира рассмеялась, не сдержав настоящего веселья: — Тогда, дядюшка, я встану перед тобой на колени и произнесу торжественную речь, что ты самый мудрый человек на свете! В душе она знала, что этот момент не когда не настанет. Это было слишком абсурдно. Кавахира же позволил себе улыбнуться чуть загадочнее, ему и правда было бы приятно увидеть её, гордую и независимую, в такой нелепой роли... Потому что, он знал нечто, что ей было неведомо. В его памяти отпечатком оставались видения, рано или поздно она сама скажет ему эти слова, когда наступит нужный день. — Хорошо, — произнёс он, отклоняясь на спинку дивана. — Я буду ждать. Мира встала, поправила волосы, мазнула пальцем по экрану телефона. — Можешь не рассчитывать, — бросила она, подмигнув на прощание. — Было вкусно. Она быстрым шагом подошла к двери, где свет уже растворялся в тенях. На прощание обернулась, махнула Кавахире рукой: — Пока-пока. И вышла, оставив за собой аромат ванили, и тишину зала. Кавахира долго смотрел ей вслед... Кавахира покачал головой. Мира Савада была интересной девушкой... Впрочем, он всегда с любопытством относился к нынешним Аркобалено, ведь каждый из них был уникален, не только своей силой, но и характером. Они отличались от остальных хранителей, у них были совсем другие взгляды, привычки, способ мыслить. Но Мира всё равно выделялась даже среди них... Её небо… оно было необыкновенно ярким, не похоже на сотни других, что он видел прежде. Она должна была быть тем, кого обычно называют рождённым, чтобы указывать путь, мечтателем, вдохновением для других Хранителей. Небеса всегда такие, верящие в невозможное, ведущие за собой, зажигающие сердца. Но в Мире он не видел этого огня. Она не умела мечтать. Изначально он думал, что причина в тяжёлом детстве. Однако, вспоминая, как наблюдал за ней с детства, он всё больше убеждался, дело не в прошлом. Мира с самого рождения не была похожа на остальных. Он не видел в её взгляде той наивной веры, что присуща детям. Она не слушала истории о чудесах и не впитывала их с восторгом, она слушала и проверяла. Она всеми силами старалась найти доказательства, опереться на факты, отделить вымысел от правды. Как только ей становилось ясно, что драконы лишь выдумка, она могла легко выбросить любимую книгу, потому что не тратила энергию на недоказуемое. Не мечтала о чудесах, она их отрицала. Да, она была умной. Не растрачивала свое время и силы на "глупости". Но Кавахира повидал много гениев среди Хранителей, Десятки, если не сотни, и все они верили в невозможное. Даже Верде, величайший ум современности, был мечтателем. Он мог отрицать многое, оспаривать, но его жажда чудес, стремление к разгадкам и ожидание чудес никогда не исчезали. А Мира… была совсем иной. Даже её мать, Нана, надеялась получить невинного и доверчивого ребёнка. Но вместо этого вышло существо, которого она опасалась. И вот теперь Кавахиру мучил вопрос, не виноват ли в этом он сам. Когда он заблокировал её пламя, изменил судьбу... Неужели при вмешательстве он, сам того не желая, погасил искру воображения и мечты? Ведь пламя Небес, не только сила, но и воплощение мечты, стремления, веры в невозможное...

Флешбэк...

Вечерний Петербург был окутан серебристым сумраком. Кавахира не спешил, его шаги почти не издавали звука. Балконы с ажурной кованой решеткой выглядывали из-под ржавых водосточных труб, резные наличники окон ловили бледные блики фонарей. Молодые листья кружились в игривом танце, подхваченные влажным ветром. В этом тягучем сумраке Кавахиру пронзило чувство... Пламя, давно знакомое, заполыхало внутри, озаряя сознание яркой вспышкой. В этот миг он почувствовал её, Холодный огонёк, столь родной и непостижимо уязвимый. Без колебаний Кавахира активировал силу, из глубин тела поднялось его туманное пламя. Пространство начало медленно искажаться, воздух замерцал. В следующее мгновение Кавахира исчез, растворился в сумраке Санкт-Петербурга, чтобы вновь обрести форму на тысячах километров восточней, в самом центре Японии. Перед ним возвышалось здание больницы, освещённое мягким голубым неоном и редкими яркими окнами. Кавахира стоял на вымощенной дорожке, среди чёрных фигур деревьев, его дыхание превращалось в слабый пар. Он растворялся в тени, проходя сквозь коридоры, между равнодушными сторожами, флуоресцентными лампами и автоматическими дверями. Пахло горячей кожей, лекарствами и кровью. В палате, укутанной теплом ночной лампы, лежала совсем маленькая девочка. Спящая, с пушистыми волосами и белой кожей, она выглядела такой беззащитной, её лицо, почти прозрачное на свету, излучало невинность и покой. Её дыхание было медленным, глубоким... Кавахира подошёл к кроватке, осторожно, стараясь не потревожить тишину. Он медленно склонился над малышкой. Тени легли на его лицо, а под кожей зажглось внутреннее пламя, мягкое и глубокое, мерцающее фиолетовыми нотами. Тонкими пальцами он коснулся светлых волос девочки мягкими, как прикосновение ночного облака. Он вошёл в её пламя, в её сердцевине тлел крошечный, почти невидимый оранжевый огонёк. Кавахира увидел, как этот огонёк переливается, как вздрагивает при каждом её вдохе. Он ощутил, как это пламя растёт и слабеет, как оно переплетается с его пламенем. Он провёл рукой по её лбу, в какой-то момент его пальцы задрожали... Кавахира сосредоточился, его пламя осторожно обволокло девочку. Мягкий свет заиграл на её коже, окутал её фиолетовым коконом. Он чувствовал, как его сила переливается с огоньком девочки, греет и защищает, но делает его невидимым для чужих глаз. Он понимал, эта мера жестока, но необходима. В этот миг комната наполнилась призрачным сиянием. Какахира наклонился ниже, его губы почти касались мохнатой макушки девочки. — Прости, малышка, — прошептал он, в его голосе проявились жестокие нотки, — мне очень жаль... Но сейчас я должен, спрятать тебя, пока ты не станешь сильнее. Он ещё раз провёл по её руке, еле касаясь... Он знал, что отдаёт половину своего пламени, чтобы сделать Миру невидимой для Аркабалено и для всех, кто хочет причинить ей вред. Его техника была уникальна, будучи шаманом, он умел полностью стирать своё пламя от других носителей пламени. Эта способность позволяла стать неуловимым не только в реальности, но и для камер или любых приборов обнаружения, поэтому все, кто его искал, не могли его найти. На поддержание своей техники у него обычно уходила лишь пятая часть резерва, но для Миры ему пришлось бы отдать половину всего запаса энергии, ведь сохранение невидимости для другого человека требовало куда больше сил. К тому же, для поддержания техники ему необходимо было постоянно находиться рядом с Мирой… Но ради системы он был готов пойти на такой шаг.

В настоящем...

Кавахира глубоко вздохнул, его взгляд затуманился. В памяти всплывали лица тех, кого он проводил через огонь системы Три-Ни-Сет. Сердце его было полно сложных чувств, сожаления о жертвах и одновременно уверенности, что иначе поступить было невозможно. Всё было ради выживания, ради хрупкого баланса мира, за который он нёс ответственность. За свою долгую жизнь Кавахира повидал множество сильных хранителей, могучих, благородных, величественных. Их сила могла бы изменить само течение истории. Но каждый раз, когда система Три-Ни-Сет требовала жертву, он отправлял их в пламя, позволял системе поглотить их сущность в обмен на еще один срок спасения мира. Он утратил счёт тем, кого уничтожил, кого обрёк на медленное умирание. Он знал, что носители пламени были больше, чем просто бойцы... Но они умирали в мучениях, потому что их непоколебимое пламя угасало за пять лет. Тела не выдерживали, силы иссякали... и приходилось всё снова и снова отправляться в поиски новых жертв, тех, кто сможет продлить существование системы ещё хоть ненадолго. Однако последние хранители были иными. Это были Аркобалено, создания, чья мощь превосходила всех предыдущих в десятки раз. Он был горд, что нашёл их для Три-Ни-Сетт... Их сила была поразительна, их огонь был невыразимо прекрасен в бою. Даже он, Кавахира, не мог предсказать, как долго они смогут выдержать бремя своего титула. Поначалу он думал, что, как и прежние, не проживут более пяти лет, но годы шли, а они выживали… Десять лет, достаточный срок, чтобы найти новую замену. Но замена не понадобилась... Прошло уже 56 лет, как Аркобалено несут своё бремя. Ни один из них не пал. Никто, кроме Лже-небесной Лучи, и то лишь потому, что она была временным хранителем, оберегающим порядок, пока истинное небо оставалось скрытым где-то за слоем времени. Эти десятки лет доказали Кавахире, что Аркобалено поистине чудовищные создания. Их живучесть и сила пугали даже его... Хранители пустышек, одержимые, жестокие, безжалостные. Их бой был устрашающим зрелищем, чёрные титаны в вихре пламени и гнева, ведомые только собственным безумием и жаждой близости к своему небу, тому, кого они считали своей судьбой. Их одержимость этим существом делала их непредсказуемыми и опасными. Они стремились поглотить как можно больше пламени, будто бездонная пропасть. Кавахире было известно, что проклятие пустышек отнимает у них до 70% силы, но даже лишённые большей части этой мощи они оставались одними из самых сильных хранителей эпохи. Их бешенство, ярость и выносливость рождали в боях страх и трепет. Они смотрели на других как на мусор, и никому не было дано встать у них на пути.