Должник

The Weeknd, Suzanna Son - Family       Утро встретило Феликса серым небом и тяжестью в груди, которая не проходила даже после сна. Он искал Минхо. Ему нужно было смыть этот липкий слой позора, объяснить, что у него не было выбора, что это была единственная цена за жизнь его матери.       Он нашел его в коридоре у выхода в сад. Минхо проверял планшет, отдавая лаконичные распоряжения охране. Когда Феликс подошел, Минхо даже не поднял головы, хотя прекрасно почувствовал его запах.       — Минхо... — тихо позвал Феликс, его голос дрожал. — Пожалуйста, посмотри на меня. Вчера... то, что ты видел...       Минхо наконец поднял взгляд, и Феликс отшатнулся. В этих глазах больше не было ни сочувствия, ни той тайной нежности, которая согревала Феликса в лесу. Там была пустота. Холодная, профессиональная апатия человека, который решил вырезать из сердца всё живое, чтобы просто выжить.       — Господин Ли, — голос Минхо был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Он больше не называл его «Ликси». — У вас есть какое-то поручение от господина Хвана?       — Перестань, — Феликс схватил его за рукав пиджака, но Минхо плавно и решительно освободил руку, словно брезгуя случайным касанием. — Не делай так. Не становись таким, как они!       — Каким «таким»? — Минхо наконец посмотрел ему прямо в глаза, и его взгляд был ледяным. — Я выполняю свою работу. И вам советую делать то же самое. Вчерашняя сцена наглядно показала, что вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями.       — Ты не понимаешь! Он заставил меня! Он угрожал маме! — Феликс едва не кричал, чувствуя, как паника снова сжимает горло.       — Я всё понимаю, Феликс, — Минхо на мгновение сбавил тон, но его лицо осталось маской. — Я не знаю, чего ожидать от Хёнджина после такого. Если он готов выставлять тебя в таком виде перед подчиненными только ради того, чтобы показать свою власть... значит, его могущество безгранично. И оно абсолютно. Спорить с этим — самоубийство. И я не хочу злить в нем зверя еще больше.       Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию.       — Нам лучше вообще не общаться. Больше никаких разговоров, никаких пересечений, кроме тех, что требует служба. Это злит Хёнджина, а я не хочу оказаться в подвалах Бана или в его лесу только потому, что ты решил излить мне душу. Живи своей жизнью, Феликс. Ты сделал свой выбор вчера.       Минхо развернулся и ушел, чеканя шаг по паркету. Феликс остался стоять посреди пустого коридора, окруженный роскошью особняка, которая теперь казалась ему камерой одиночного заключения.       Беспомощность накрыла его с головой. Минхо был его последним якорем, его связью с тем Феликсом, который умел улыбаться. Теперь этот якорь был перерублен. Хёнджин добился своего: он не только подчинил тело Феликса, он методично разрушил все его социальные связи, оставив омегу в вакууме, где единственным источником тепла и кислорода был сам мучитель.

***

      Тишина в спальне была густой, пропитанной запахом секса, дорогого табака и соли от слез Феликса. Омега лежал на боку, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку, чтобы скрыть прерывистое дыхание. Его тело всё еще подрагивало от пережитого, Хёнджин сегодня был особенно неистовым, словно вымещал на Феликсе всю ярость и кровь своей дневной встречи.       Хван сидел, откинувшись на мягкое изголовье кровати. В полумраке комнаты кончик его сигареты вспыхивал ярко-красным при каждой затяжке. Ткань дорогого покрывала небрежно прикрывала его бедра, подчеркивая атлетичное телосложение и ту пугающую уверенность, с которой он занимал пространство.       Он выпустил тонкую струю дыма в потолок и, не глядя на Феликса, заговорил. Его голос был глубоким, бархатным, но в нем отчетливо слышался холодный металл.       — Завтра утром поедешь домой, — произнес он, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу на тумбочке. — Навестишь маму и сестру.       Феликс замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Это было то, чего он ждал и чего смертельно боялся.       — Хёнджин… — Феликс приподнялся на локтях, его голос был едва слышен. — Ты… ты правда отпустишь меня к ним?       Хван наконец повернул голову и посмотрел на него. В этом взгляде не было нежности — только ледяной расчет хозяина, который проверяет исправность своего самого ценного актива.       — Отпущу. Под охраной, разумеется. Посмотришь им в глаза, Ликс. Почувствуешь запах их дома, — Хёнджин сделал еще одну затяжку. — И пока будешь обнимать мать, помни одну вещь: их безопасность, их возможность дышать и завтракать на своей уютной кухне теперь напрямую зависят от того, насколько хорошо ты будешь вести себя здесь. Со мной.       Он протянул руку и медленно, почти ласково провел костяшками пальцев по покрасневшей от засосов шее Феликса.       — Если ты снова начнешь играть в «куклу» или, не дай бог, вздумаешь плакаться им в жилетку — их жизнь закончится быстрее, чем ты успеешь выйти из квартиры. Ты — их щит. И пока ты принадлежишь мне без остатка, они в безопасности. Понял?       Феликс смотрел на него, и в его глазах отражалась вся бездна его стокгольмского синдрома. Он ненавидел этого человека, но в этот момент он был готов целовать его руки за то, что тот дает ему возможность просто увидеть семью. Шипы «черной розы» вонзились в самое сердце, он будет самым лучшим, самым послушным омегой в мире, лишь бы тени этого особняка никогда не коснулись его маленькой сестренки.       — Я понял, — прошептал Феликс, опуская голову на грудь альфы, вдыхая его естественный мускусный запах и табак как единственный доступный теперь кислород. — Спасибо, Хёнджин.       Хван удовлетворенно хмыкнул, туша сигарету. Он знал, что этот визит сломает Феликса окончательно, ведь нет ничего тяжелее, чем улыбаться любимым людям, зная, что ты уже давно мертв внутри.

***

      Утро было морозным и прозрачным, как тонкое стекло. Феликс вышел на подъездную дорожку, по привычке кутаясь в теплый кардиган. Его движения были скованными, а взгляд настороженным. Увидев Хёнджина у открытого багажника черного седана, он замер. Альфа лично проверял, как уложены тяжелые коробки.       — Что это?.. — робко спросил Феликс, и в его голосе промелькнула паника. После леса любое закрытое пространство или коробка ассоциировались у него с чем-то жутким.       Хёнджин обернулся, его лицо выглядело свежим и довольным, словно он не возвращался вчера с «кровавой» встречи.       — Подарки для твоей семьи, Ликси, — он усмехнулся, заметив, как омега побледнел. — Не трясись. Там нет отрезанных голов. Всего лишь лучшая телятина, свежие овощи из наших оранжерей, игрушки для Йеджи и комплект зимней одежды. Я не хочу, чтобы моя собственность выглядела так, будто её семья голодает.       Феликс сглотнул ком в горле. Благодетельность Хёнджина пугала его больше, чем его гнев.       — Зачем?.. Как я объясню это маме? Она же знает, что я... что я просто учусь.       — О, это просто, — Хёнджин подошел вплотную, его улыбка стала шире и опаснее. — Скажи ей, что вместо того неудачника Минхо из университета ты наконец нашел настоящего мужчину. Богатого альфу, который может позволить себе быть «бескорыстным» по отношению к твоим близким.       — Зачем мне это говорить? — прошептал Феликс, пятясь назад, пока не уперся спиной в холодный металл машины.       Хёнджин не остановился. Он прижал омегу к корпусу автомобиля, нависая сверху. Вокруг сновали охранники, загружая последние ящики, но Хвану было плевать на свидетелей, он хотел насладиться моментом полного доминирования.       — Потому что я не собираюсь быть невидимкой, — прошипел он прямо в губы Феликсу, обжигая их своим дыханием. — Я хочу, чтобы твоя мать знала: каждый кусок мяса, который она кладет в рот, каждая кукла в руках твоей сестры — всё это даю я. Она должна понимать, по чьему велению они всё еще живы, а не сдохли от голода или болезней в своей жалкой каморке.       Он больно взял Феликса за подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Ты мой, Ликс. А значит, и они — мои должники. Езжай и сделай так, чтобы они меня полюбили. Ведь если они будут меня обожать, тебе будет гораздо труднее меня предать, верно?       Хёнджин отстранился и кивнул водителю. Феликс, дрожа от унижения и странного, липкого чувства благодарности, которое прорастало в нем вопреки воле, сел в машину. Он чувствовал себя иудой, который везет своей семье не еду, а цену своего предательства.       Маленькая квартира матери встретила Феликса запахом лекарств и маминой еды — запахом его прошлого, которое теперь казалось бесконечно далеким. Мама, бледная, с повязанной на голову косынкой, скрывающим последствия химии, всплеснула руками, когда в узкий коридор начали заходить крепкие альфы и беты в строгих костюмах, внося одну коробку за другой.       — Ликс-и, боже мой, что это? Откуда столько? — она растерянно прижала ладони к груди, глядя на пакеты с эмблемами самых дорогих деликатесных лавок Сеула.       Феликсу хотелось провалиться сквозь землю. Каждый ящик, поставленный на пол, звучал для него как удар молота. Он натянул на лицо самую широкую, самую фальшивую улыбку, на которую был способен.       — Мам, успокойся, — он обнял её, стараясь, чтобы она не почувствовала, как его самого бьет крупная дрожь. — Помнишь, ты звонила в последний раз и я говорил, что у нас с Минхо... ну, что всё сложно? Мы расстались.       Мама охнула, но Феликс быстро продолжил, глотая горькую слюну:       — Я как обычно работал свои смены в кофейне, и туда...там... я встретил одного человека. Его зовут Хван Хёнджин. Он бизнесмен. Мам, я, кажется, по-настоящему влюбился. И он... он очень заботливый. Он настоял, чтобы я привез это вам.       Мать, изможденная многолетней борьбой с раком, посмотрела на него с такой надеждой и облегчением, что Феликсу захотелось закричать. Она начала разбирать пакеты: мраморная говядина, редкие фрукты, которые они никогда не могли себе позволить.       — Какой чудесный альфа... — шептала она, утирая слезы краем косынки. — Неужели небеса наконец услышали мои молитвы за тебя? Феликс, посмотри, здесь игрушки для Йеджи! Качественные... И вещи для меня! Он, должно быть, очень тебя любит, раз так заботится о твоей семье.       — Да, мам... очень любит, — выдавил из себя Феликс.       Его тошнило от собственной лжи. Ему хотелось сорвать этот дорогой кардиган, выбросить все эти коробки в окно и закричать, что этот «чудесный альфа» — монстр, который держит его на цепи. Но он видел, как расправились плечи матери, как заблестели её глаза, впервые за долгое время полные не боли, а радости. Хёнджин был прав: он купил их счастье ценой свободы Феликса.       Йеджи с визгом радости вытащила из коробки огромного плюшевого медведя и набор конструктора, о котором мечтала полгода.       — Феликс, а он придет к нам? — спросила сестренка, обнимая игрушку. — Твой принц?       — Придет, — за спиной Феликса раздался голос, от которого у него подкосились ноги.       В дверном проеме, заполняя собой всё пространство тесной прихожей, стоял Хёнджин. Он снял пальто, оставшись в безупречном черном костюме, и держал в руках огромный букет белых лилий — любимых цветов матери Феликса. Он улыбался так мягко и искренне, что любой посторонний человек увидел бы в нем идеального зятя.       — Здравствуйте, госпожа Ли, — Хёнджин вежливо поклонился. — Простите, что без приглашения. Просто не мог удержаться и не познакомиться с женщиной, которая воспитала такое сокровище.       Феликс застыл, чувствуя, как шипы стокгольмского синдрома впиваются в легкие. Хёнджин пришел забрать свою дань лично.       Воздух в тесной прихожей стал густым и наэлектризованным. Феликс чувствовал, как стены квартиры, которые раньше были его единственным убежищем, теперь стремительно сужаются, превращаясь в ловушку.       Когда мать засуетилась на кухне, а Йеджи, очарованная «принцем», робко забурчала на его вопросы о медведе, Феликс почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Вид Хёнджина — мощного, безупречного, присевшего на корточки перед его маленькой сестрой, был вершиной лицемерия. Штаны альфы натянулись на мускулистых бедрах, подчеркивая его силу, а улыбка была такой сладкой, что казалась ядовитой.       — Йеджи, милая, сходи помоги маме с чашками, — быстро проговорил Феликс, буквально выпроваживая сестру из коридора.       Как только они остались одни, тишина стала звенящей. Феликс вскинул голову, в его глазах плескалось отчаяние вперемешку с гневом.       — Зачем? — прошипел он, едва шевеля губами. — Мы не договаривались, что ты придешь. Ты получил свою порцию вранья, я привез подарки... Зачем ты лезешь к ним в дом?       Хёнджин медленно выпрямился, восстанавливая свое превосходство. Его взгляд лениво скользнул по обшарпанным обоям и старым полкам, словно он оценивал имущество, которое теперь тоже принадлежало ему.       — Потому что я хочу видеть, как ты будешь извиваться, — тихо ответил Хван, делая шаг к Феликсу и заставляя того вжаться в стену. — Я хочу, чтобы ты каждую секунду за этим столом помнил: я не просто «бизнесмен» из твоих сказок. Я тот, кто может разрушить этот хрупкий мир одним щелчком пальцев, если ты сфальшивишь. Я пришел убедиться, что ты усвоил урок.       Хёнджин наклонился к нему. Феликс замер, его дыхание сбилось. Между их губами оставались считанные миллиметры; он чувствовал запах дорогого парфюма Хвана, который теперь навсегда ассоциировался у него с кровью и лесом. Они делили один воздух, и Феликсу казалось, что он задыхается этим ядом.       В этот момент в дверях кухни показалась мама. Она застыла, увидев их так близко, и её лицо озарила мягкая, светлая улыбка. Она приняла этот жест за высшее проявление любви.       Хёнджин, словно почувствовав её присутствие, плавно сократил оставшееся расстояние и поцеловал Феликса в сомкнутые, дрожащие губы. Это не был поцелуй страсти — это было клеймо. Холодное, властное заявление прав собственности перед единственным свидетелем, чье мнение имело значение для Феликса.       — Дети, — робко позвала мама, сияя от счастья. — Чай готов, проходите к столу.       Хёнджин отстранился, напоследок скользнув большим пальцем по нижней губе Феликса, стирая следы своего прикосновения.       — Идем, дорогой? — с легкой усмешкой спросил он. — Не заставляй маму ждать.       Феликс стоял, поджав губы в тонкую полоску, чувствуя, как шипы в груди разрывают его изнутри. Он пошел следом за Хёнджином на кухню, понимая, что этот обед станет самой страшной пыткой в его жизни.       Кухня, которая всегда казалась Феликсу самым уютным местом в мире, превратилась в допросную с мягким светом и ароматом липового чая. Мама, воодушевленная присутствием «благодетеля», достала свои лучшие чашки с позолотой.       — Расскажите, господин Хван, — мягко начала она, разливая чай. — Как вы познакомились с моим Феликсом? Он у нас такой тихий, всегда в книгах...       — О, ваш сын умеет удивлять, — Хёнджин улыбнулся, и эта улыбка была настолько безупречной, что Феликсу стало дурно. — Он проявил необычайную стойкость в очень непростых обстоятельствах. Я сразу понял, что не могу его отпустить.       Под столом, скрытая накрахмаленной скатертью, тяжелая ладонь Хёнджина легла на колено Феликса. Альфа резко сжал пальцы, вонзаясь в плоть через ткань брюк. Феликс вздрогнул, едва не пролив чай на себя, и судорожно вцепился в края стула.       — Ликс-и в детстве был совсем другим, — мама ударилась в воспоминания, не замечая пытки, происходящей в сантиметре от неё. — Он так боялся темноты, всегда прибегал ко мне в комнату. А еще он очень нежный... помню, как он плакал над раненой птицей в парке. Такой добрый мальчик.       Хёнджин слушал с преувеличенным интересом, медленно усиливая хватку на колене омеги. Боль была тупой, пульсирующей, заставляющей Феликса сидеть идеально ровно, с прямой спиной, словно натянутая струна. Каждое слово матери о его чистоте и доброте теперь звучало как насмешка, как грязь, которую Хван методично размазывал по его прошлому.       — Значит, птиц жалел? — Хёнджин коротко глянул на Феликса, и в его глазах блеснул холодный металл. — Похвально. Но мир — жестокое место, госпожа Ли. Иногда нужно уметь нажать на курок, чтобы выжить. Верно, Феликс?       Феликс не мог дышать. Он чувствовал, как кость под пальцами Хвана едва ли не трещит. В этот момент маленькая Йеджи, сидевшая напротив, перестала ковырять ложкой пирожное. Она внимательно посмотрела на брата своими огромными, не по-детски серьезными глазами.       — Феликс... — тихо позвала она. — А почему ты всё время дергаешься? И почему у тебя такие грустные глаза? Тебе больно?       В кухне повисла звенящая тишина. Мама замерла с чайником в руках. Феликс почувствовал, как по позвоночнику скатился холодный пот. Он посмотрел на сестру, и его самообладание едва не рухнуло, он хотел зарыдать, схватить её в охапку и бежать прочь из этой квартиры, из этого города, от этого монстра.       Хёнджин чуть ослабил хватку, но не убрал руку, лениво поглаживая колено Феликса большим пальцем, словно успокаивая раненое животное.       — Йеджи, ну что ты такое говоришь? — мама неловко рассмеялась, пытаясь сгладить момент. — Ликс просто устал на работе и учебе, вот и всё. Милая, возьми своего нового мишку и иди поиграй в зал. Нам с господином Хваном нужно обсудить серьезные вещи.       — Но мама... — начала было девочка, глядя на побелевшее лицо брата.       — Иди, Йеджи. Слушай маму, — выдавил из себя Феликс, стараясь, чтобы его голос не сорвался на крик.       Когда девочка, всё еще оборачиваясь, вышла, Хёнджин наклонился чуть ближе к столу, снова сжимая колено Феликса так, что омега невольно прикусил губу до крови.       — Дети так проницательны, — вкрадчиво произнес Хван, глядя прямо на мать Феликса. — Но не волнуйтесь, госпожа Ли. О грусти вашего сына я позабочусь лично. У него впереди очень... насыщенная жизнь.       За столом была фальшивая атмосфера спокойствия. Дальше Феликс перестал вникать в ражговор совсем, лишь пил чай мерными глотками, стараясь не отсвечивать и в какой-то момент разговора с альфой, мама Феликса сказала:       — А давайте посмотрим детский альбом Ликси! Сейчас, минутку, он где-то был недалеко.       Как только шаги матери затихли в глубине коридора, уютная атмосфера кухни мгновенно испарилась, оставив после себя лишь вакуум и запах опасности. Хёнджин, до этого момента изображавший идеального гостя, резко подался вперед. Его рука, стальным обручем лежавшая на колене Феликса, метнулась вверх, намертво вцепившись в затылок омеги.       Одним рывком он притянул Феликса к себе через угол стола. Посуда жалобно звякнула, но омега не успел издать ни звука. Хёнджин впился в его губы жестоким, сухим поцелуем, лишенным и капли нежности. Это было клеймо собственности, карательный акт прямо здесь, в сердце его дома. Феликс почувствовал резкую вспышку боли, когда зубы альфы глубоко прокусили его нижнюю губу. Вкус горячей меди мгновенно заполнил рот.       Хёнджин отстранился лишь на пару сантиметров, не выпуская затылок Феликса. Его дыхание, пахнущее чаем и чем-то неумолимо хищным, обжигало лицо омеги.       — Твоя сестра слишком умная, — прошипел он, и его голос был тише шелеста стали по шелку. — Слишком наблюдательная для своего возраста. Если она еще раз спросит про твои глаза, если она еще раз увидит в них правду, я позабочусь о том, чтобы она больше в своей жизни ничего не увидела. — Хёнджин чуть сильнее сжал пальцы на волосах, заставляя Феликса зажмуриться от боли. — Улыбайся, Ликс. Твоя гребаная искренность убивает твою семью. С этого момента ты — самый счастливый человек на свете. Понял?       В коридоре послышался шорох, мама возвращалась. Хёнджин мгновенно отпустил Феликса и вальяжно откинулся на спинку стула, поднося чашку к губам с невозмутимым видом.       — Нашла! Хенджин-и, посмотрите, тут он такой смешной... — Мама вошла на кухню, сияя, но тут же осеклась, заметив, как Феликс судорожно прижимает ладонь к лицу. — О боже, Ликс? Что случилось? У тебя кровь!       Феликс сидел, чувствуя, как морщинки на губах застилает кровью. В груди всё выжгло дотла, оставив только один приказ, бьющийся в висках. Он медленно убрал руку и повернулся к матери. Его губа была припухшей и окровавленной, но лицо озарила широкая, натянутая до звона улыбка-маска, за которой он похоронил свой крик.       — Всё хорошо, мам, правда, — его голос звучал пугающе ровно. — Просто задумался о том, как мне повезло с Джинн-и, и случайно прикусил кожу. Чай такой вкусный, я засмотрелся на наши фото в рамках и... вот. Глупо вышло.       Мама сочувственно покачала главой, принимая ложь за чистую монету, и принялась искать салфетку, а Феликс продолжал улыбаться, чувствуя на себе одобряющий, ледяной взгляд Хёнджина. В этот момент он понял, что больше не принадлежит себе, даже его улыбка теперь была оружием, направленным против тех, кого он любил.       Прощание на пороге было похоже на медленное затягивание петли. Мама долго обнимала Феликса, вдыхая запах его волос и не замечая, как он вздрагивает от каждого звука в подъезде.       — Обязательно приезжайте на следующей неделе, — она ласково коснулась плеча Хёнджина, глядя на него с безграничным доверием. — Так хорошо посидели, по-семейному. Хёнджин-и, вы уж привозите его к нам почаще, не забирайте совсем в свои дела.       Хёнджин расплылся в довольной, хищной улыбке, от которой у Феликса потемнело в глазах. Но мама — настоящий «божий одуванчик», увидела в этом оскале лишь дружелюбие. Она привыкла искать в людях свет, и блеск дорогих часов Хвана вкупе с его безупречными манерами ослепили её окончательно.       — Если у меня не будет завала на работе, я обязательно напрошусь к вам, когда Феликс соберется к вам в гости, госпожа Ли, — мягко пообещал Хван, галантно склонив голову. — Я ценю ваше гостеприимство.       Феликс стоял рядом, чувствуя, как его мир окончательно схлопывается. То место, которое он называл домом, его единственное убежище, теперь было отравлено присутствием монстра. Теперь Хёнджин знал, где они спят, что едят и какой маркой чая их можно подкупить. Убежища больше не существовало.       Как только тяжелая дверь подъезда закрылась за ними и они оказались в кожаном нутре автомобиля, тишина стала невыносимой. Мотор плавно заурчал, машина тронулась. Хёнджин молча достал сигарету и щелкнул дорогой зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его холодные, расчетливые глаза.       Феликса прорвало. Сначала это был лишь судорожный всхлип, который он пытался задушить ладонью, но уже через секунду он зашелся в истерике. Он плакал навзрыд, закрыв лицо руками, и его плечи сотрясались от неконтролируемой дрожи. Это был срыв, накопленный за день ужас, унижение и боль от того, что он собственноручно скормил свою семью волку, выплескивались наружу.       Хёнджин не пытался его успокоить. Он даже не коснулся его. Он просто сидел рядом, вальяжно откинувшись на сиденье и выпуская густой дым в приоткрытое окно. Он наблюдал за тем, как Феликс «ломается», с тем же бесстрастным интересом, с каким наблюдают за затухающим пламенем.       — И нечего реветь, Ликси, — произнес он после долгой затяжки. Голос его был ровным, почти обыденным. — Это всё правильно. Всё именно так, как должно быть.       Феликс задыхался, его ногти впивались в собственные ладони, а по щекам размазывалась кровь из прокушенной губы.       — Ты... ты чудовище... — прохрипел он сквозь рыдания.       — Может быть, — Хёнджин стряхнул пепел в пепельницу. — Но это чудовище только что накормило твою мать и обеспечило твоей сестре будущее. Ты должен радоваться, что я выбрал именно такой способ контроля. Мог бы просто прислать им по пальцу каждого из них, чтобы ты стал послушным. Так что вытирай сопли. Ты сегодня отлично справился с ролью.       Альфа повернулся к нему, схватив за подбородок и заставляя посмотреть на себя заплывшими от слез глазами.       — Теперь ты понимаешь, что бежать некуда? Твой дом — это я. Твоя семья — это мои заложники. И пока ты это помнишь, в их мире будет светить солнце.       Феликс замер, его рыдания перешли в тихую, рваную икоту. Он смотрел на Хёнджина и понимал: тот не просто сломал его. Он выстроил вокруг него новую клетку, прутьями которой стали жизни его самых близких людей.