Должник

Hippie Sabotage - Point of No Return       Утро в спальне Хёнджина всегда было пропитано запахом горького кофе, дорогого парфюма и липкой, удушающей власти. Феликс сидел на коленях на мягком ворсе ковра, прямо у широко раздвинутых ног альфы. Его мир сузился до пульсирующей плоти во рту и размеренного голоса Хёнджина над головой.       Хван вел себя так, будто Феликс был не живым человеком, а удобным аксессуаром, вроде массажного кресла или дорогой подставки для ног. Одной рукой он перебирал светлые пряди на затылке Феликса, иногда слегка сжимая их у корней, когда омега брал особенно глубоко, а второй держал телефон.       — Да, я слышал, что поставки из Пусана задерживаются, — спокойно говорил Хёнджин, его голос был ровным, без единой нотки одышки. — Если через два часа контейнеры не будут в порту, скажи Минги, что он может начинать вырезать язык у начальника смены. Да, я на связи.       Феликс сглотнул, чувствуя, как по горлу проходит волна возбуждения. Это было его личное проклятие: чем холоднее и опаснее вел себя Хёнджин, тем сильнее «цветок» в груди Феликса раскрывал свои лепестки, выкачивая из него волю. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что его собственная смазка уже стекала по пяткам, пачкая дорогой ковер, потому что Хёнджин запретил ему касаться себя. Единственное, что ему позволялось — держать ладони на мощных, обтянутых домашними брюками бедрах альфы.       Феликс приоткрыл веки, глядя снизу вверх. Из этой позиции Хёнджин казался божеством. Солнечный свет из понорамного окна очерчивал его фигуру. Широкие плечи, идеальная линия челюсти, татуировки на предплечьях, которые выглядели как древние письмена на теле хищника. Он был верхушкой пищевой цепи, человеком, по одному слову которого умирали и рождались империи.       «Почему?» — билось в голове у Феликса в такт движениям головы. — «Почему я хочу его больше жизни? Почему я жажду его прикосновений, даже зная, что эти руки могут в любой момент сомкнуться на моей шее?»       Ему было невыносимо обидно. Он осознавал всю монструозность Хвана, видел кровь на его руках, слышал его ледяные приказы об убийствах, но тело предавало его. Феликс ловил каждое мимолетное «хорошо», которое Хёнджин иногда бросал ему, как кость преданному псу, и это «хорошо» заменяло ему весь мир.       Хёнджин сбросил звонок и отложил телефон на тумбочку. Он наконец опустил взгляд на Феликса — темный, непроницаемый, лишенный всякой теплоты. Его рука на затылке сжалась сильнее, заставляя Феликса замереть и преданно посмотреть вверх.       Был ли он когда-нибудь влюблен? Феликс всматривался в это идеальное лицо, пытаясь найти хоть тень человеческой слабости. Но психопаты не влюбляются. Они выбирают вещь, присваивают её и берегут, пока она им интересна.       — Ты слишком много думаешь, Ликси, — негромко произнес Хёнджин, и его большой палец мазнул по покрасневшей щеке омеги. — Твои глаза светятся не только послушанием, но и вопросами, на которые тебе лучше не знать ответов. — Он слегка подался вперед, заставляя Феликса вжаться лицом в его живот. — Тебе ведь нравится это, да? Нравится принадлежать тому, кто сильнее всех, кого ты когда-либо знал. Не пытайся искать во мне любовь. Ищи во мне хозяина, и тебе станет намного проще дышать.       Феликс закрыл глаза. Он продолжал ласкать альфу, понимая, что его зависимость — это самая надежная цепь, которую Хёнджин когда-либо ковал.       Когда Хёнджин, наконец, глухо рыкнул и толкнулся вперед, изливаясь в рот омеги, Феликс принял всё до последней капли. Он замер, затаив дыхание, чувствуя, как внутри альфы затихает буря, а его собственное тело горит в агонии неразделенного возбуждения. Смазка продолжала липнуть к бедрам, а пульсация в паху стала почти невыносимой.       Хёнджин медленно отстранился, поправил одежду и посмотрел на Феликса сверху вниз. В его глазах не было благодарности, только холодное удовлетворение владельца хорошо отлаженным механизмом.       — Хороший мальчик, — бросил он, похлопав Феликса по щеке. — А теперь вставай. Сегодня ты поедешь со мной. И упаси тебя бог коснуться себя до вечера. Будешь ходить и чувствовать, как сильно ты во мне нуждаешься.       Феликс медленно поднялся. Ноги подкашивались, а внутри всё кричало от нереализованного желания. Но вместо привычного отчаяния в его душе внезапно воцарилась странная, пугающая тишина.       «Раз я не могу сбежать, — думал Феликс, натягивая одежду под ледяным взором Хвана, — значит, я должен стать частью этой тьмы».       Его прежняя жизнь — университет, Минхо, мечты о тихом счастье, была стерта визитом Хёнджина в его дом. Теперь он видел правду: мир не делится на добрых и злых. Он делится на тех, кто держит поводок, и тех, кто его носит. И если ему суждено носить этот поводок, он сделает так, чтобы рука, держащая его, никогда не захотела его отпустить.       «Он психопат? Пусть так. Но он человек, он альфа. У него есть инстинкты, есть тело, которое реагирует на мой запах. Если я смогу заставить его сердце забиться чаще не от ярости, а от жажды меня... если я заставлю его влюбиться, я стану единственным монстром, которого этот босс мафии будет бояться потерять».       Это был безумный план. Попытка приручить ураган. Но Феликс больше не видел другого выхода. Он посмотрел на Хёнджина — спокойного, властного, уверенного в своей непогрешимости, и внутри омеги что-то окончательно закостенело. Он принял правила игры. Он станет таким же расчетливым, таким же безжалостным. Его любовь, отравленная стокгольмским синдромом, станет его главным оружием.       — Я готов, Хёнджин, — произнес Феликс. Его голос больше не дрожал. Он был ровным и тихим, как гладь глубокого омута.       Хван на мгновение замер, удивленный переменой в тоне омеги, и сузил глаза, пытаясь прочитать, что скрывается за этим внезапным спокойствием. Но Феликс лишь послушно опустил голову, пряча в глазах зарождающийся пожар новой, опасной цели, что могла его погубить, сделай он хоть одно неловкое движение.       Весь день Феликс следовал за Хёнджином тенью. Он присутствовал на совещаниях, где решались вопросы жизни и смерти, чувствуя, как между ног всё сильнее жжет от неудовлетворенности. Каждый шаг причинял сладкую муку, напоминая о приказе хозяина. Он видел, как Минхо бросает на него быстрые, полные боли взгляды, но Феликс даже не смотрел в его сторону. Минхо был частью слабого мира. Феликс же теперь принадлежал миру силы.       — Ты сегодня подозрительно молчалив, Ликс, — заметил Хёнджин, когда они остались наедине в лифте частного терминала.       Феликс подошел ближе, почти вплотную, игнорируя охрану за дверями. Он поднял руку и поправил галстук альфы, его пальцы на мгновение задержались у горла Хвана.       — Я просто учусь, — ответил Феликс, глядя прямо в черные зрачки альфы. — Учусь быть тем, кто тебе нужен. Ведь ты не любишь слабых, верно?       Он специально выпустил немного своих феромонов — терпких, пропитанных его текущим, неутоленным возбуждением. Он видел, как ноздри Хёнджина дрогнули, а в глазах на секунду вспыхнул опасный огонек интереса, тогда как лицо альфы все еще было хмурым.       Вечер в особняке окутал кабинет Хёнджина густыми тенями. Хван сидел в своем кресле, изучая сводки, когда тяжелая дубовая дверь без стука приоткрылась. Феликс вошел медленно, его походка была странной, скованной и в то же время тягучей. Весь день, проведенный в состоянии невыносимого возбуждения под ледяным надзором альфы, превратил его нервы в оголенные провода.       Он больше не плакал. В его глазах застыло что-то новое — холодный, циничный блеск человека, который сжег мосты и теперь греется у этого пожара.       Хёнджин поднял взгляд от бумаг, медленно откинувшись на спинку кресла. Его губы тронула едва заметная, предвкушающая усмешка.       — Я не звал тебя, Ликс. Нарушаешь правила? Ты меня все больше удивляешь сегодня...       Феликс молча подошел к столу. Он не опустил глаз, как делал это раньше. Напротив, он смотрел на Хёнджина так, словно изучал сложный механизм, который намерен подчинить себе. Обойдя стол, он встал перед альфой и положил ладони на его широкие плечи.       — Правила изменились, — тихо произнес Феликс. Его голос был лишен прежней дрожи, в нем проступила опасная, бархатная уверенность. — Ты хотел, чтобы я понял, как сильно я в тебе нуждаюсь? Я понял. Я чувствую это каждой клеткой своего тела, которое ты заставил гореть весь день.       Он наклонился к самому уху Хёнджина, обжигая его своим дыханием, в котором смешались покорность и вызов.       — Я больше не хочу быть твоей жертвой, Хёнджин. Это скучно. Я хочу быть твоим продолжением. Твоим самым острым клинком. Тем, кто будет стоять рядом, пока ты выжигаешь этот мир. — Рука Феликса медленно скользнула с плеча вниз, по груди альфы, чувствуя мерные удары его сердца. Омега опустился на колени, но на этот раз это не выглядело как капитуляция. Это выглядело как вступление в должность. — Ты думал, что сломал меня, — прошептал Феликс, расстегивая ремень Хвана с пугающим спокойствием. — Но ты просто убрал всё лишнее. Теперь здесь только ты и я. И если ты хочешь, чтобы я любил своего палача — я буду. Но я сделаю так, что ты не сможешь дышать без этой любви.       Хёнджин медленно отложил ручку, и звук её соприкосновения с деревом стола прозвучал как выстрел в тишине. Он не сводил с Феликса глаз. Этот новый взгляд омеги — прямой, лишённый мольбы, но полный тёмной, осознанной жажды, был для Хвана интереснее любой стратегической победы.       Альфа почувствовал, как внутри него зашевелился хищный азарт. Он понял всё в ту же секунду: Феликс решил сменить тактику. Он решил не просто сдаться, а поглотить своего мучителя изнутри, влюбить его в себя, сделать свою зависимость обоюдной.       — Решил поиграть в опасные игры, Ликси? — Хёнджин вкрадчиво улыбнулся, и в этой улыбке не было тепла, лишь блеск лезвия. — Думаешь, сможешь приручить того, кто сам создаёт правила?       Хван встал из-за стола, его высокая фигура нависла над Феликсом, подавляя своей мощью. Он протянул руку и медленно, почти ласково, провёл тыльной стороной ладони по его щеке, спускаясь к шее.       — Раз ты хочешь быть моим продолжением, — прошептал он, — докажи, что в тебе не осталось ничего от того хрупкого мальчика, который плакал в лесу. Раздевайся. Прямо здесь и сейчас. До конца.       Феликс не дрогнул. Он понял, что это — первый тест. Хёнджин закручивал гайки, проверяя, насколько далеко зайдёт омега в своём цинизме.       Феликс начал медленно расстёгивать пуговицы рубашки. Его движения были грациозными, почти театральными. Он сбросил ткань на пол, оставшись обнажённым по пояс в холодном свете кабинета. Затем потянулся к ремню. Он видел, как Хёнджин наблюдает за каждым его жестом, как альфа буквально препарирует его своим взглядом, ища трещину в этой новой броне.       Когда последняя одежда упала к его ногам, Феликс остался стоять посреди комнаты — абсолютно голый, уязвимый, но с высоко поднятой головой. Его тело, всё ещё горящее от дневного запрета, требовало прикосновений, но он не двигался.       — Этого достаточно? — голос Феликса был ровным, почти ледяным. — Или ты хочешь, чтобы я сделал что-то ещё, чтобы ты наконец поверил, что я готов ко всему?       Хёнджин подошёл вплотную. Он чувствовал запах Феликса — густой, сладкий, пропитанный отчаянным желанием и новой, горькой решимостью. Альфа схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Ты хочешь влюбить меня в себя, — утвердительно произнёс Хёнджин, и в его голосе послышалась зловещая усмешка. — Я вижу это в твоих зрачках. Ты думаешь, что если я привяжусь к тебе, ты получишь власть над монстром. — он наклонился к самому уху Феликса, обжигая его дыханием. — Хорошо. Попробуй. Но помни, в этой игре нет правил. И если ты проиграешь, от тебя не останется даже пепла. — Хёнджин грубо толкнул Феликса на край стола, заставляя его спину встретиться с холодными документами и деревом. — Раз ты хочешь моего внимания — ты его получишь. Но сегодня ты будешь только брать, Феликс. Ты будешь молить меня о том, чтобы я закончил твою муку, а я буду смотреть, как твоя новая «любовь» превращает тебя в нечто ещё более грязное, чем я сам.       Феликс почувствовал, как холод полированного дерева впивается в его обнаженную спину, но на этот раз он не позволил себе вздрогнуть. В его взгляде, прикованном к лицу Хёнджина, зажегся новый, холодный огонь. Он понял: чтобы приручить этого зверя, недостаточно быть просто жертвой. Нужно стать наркотиком.       Когда Хёнджин навис над ним, готовый к грубому акту обладания, Феликс внезапно уперся ладонями в его широкую грудь. Это не был толчок — это было властное приглашение остановиться.       — Ты думаешь, что берешь то, что хочешь, — прошептал Феликс, и его голос, низкий и тягучий, заставил Хвана замереть. — Но сегодня ты получишь только то, что я позволю тебе взять.       Хёнджин сузил глаза, в них мелькнуло опасное изумление. Он привык к сопротивлению или покорности, но не к этой дерзкой игре на равных. Феликс же, пользуясь секундным замешательством, обхватил шею альфы руками, притягивая его ближе, но при этом перехватил инициативу в поцелуе. Он не ждал, пока его укусят, он сам впился в губы Хвана, пробуя на вкус ту самую кровь из своей еще не зажившей губы, смешивая их боль в одну общую симфонию.       Его руки начали блуждать по телу альфы. Феликс действовал расчетливо, он знал, какие точки заставляют Хвана напрягаться. Он ласкал его предплечья, очерчивал контуры татуировок, а затем спустился ниже, дразня и останавливаясь в самый пиковый момент.       — Тебе ведь нравится это, Хёнджин? — выдохнул Феликс прямо в челюсть альфы. — Тебе нравится, что я не просто вещь под тобой. Тебе нравится чувствовать, что я владею твоим дыханием прямо сейчас.       Он резко остановил свои движения, заставляя Хёнджина, уже доведенного до предела дневным воздержанием и внезапной наглостью омеги, глухо зарычать от жажды.       — Продолжай, — приказал Хван, и в его голосе впервые за долгое время послышалась не холодная сталь, а живая, неконтролируемая потребность.       — Только если ты посмотришь мне в глаза, — ответил Феликс, смело приподнимая подбородок. — Смотри на меня, Хёнджин. Не на омегу, которого ты купил. Смотри на того, кто заставляет твое сердце биться быстрее.       Это был момент истины. Феликс видел, как в глазах психопата вспыхивает пламя. Это не была любовь в привычном смысле — это была одержимость. Хёнджин сорвался. Он перестал быть всевластным боссом мафии; он стал альфой, чьи инстинкты были взломаны этим тонким, светлым существом на его столе.       Тишина кабинета окончательно разорвалась в клочья, сменившись тяжелым, сбитым дыханием и звуками плотских ласк. Хёнджин, чьё самообладание обычно было сопоставимо с ледником, теперь напоминал проснувшийся вулкан. Его губы, всё еще хранившие вкус горького чая, жадно впивались в нежную кожу внутренней стороны бедер Феликса. Каждый поцелуй альфы ложился прямо на старые, желтовато-синие отметины, словно Хван хотел перекрыть прежнюю боль новой, более острой жаждой.       Когда язык Хёнджина прошелся по тонкой коже у самого паха, Феликс выгнулся дугой. Его маска циника, которую он так старательно выстраивал последние часы, на мгновение треснула. Длинный, надломленный стон сорвался с его губ, обнажая всю его уязвимость. Он снова стал тем самым мальчиком, чей мир был разрушен, но лишь на секунду.       Стиснув зубы, Феликс вернул контроль. Он рывком высвободил правую руку, Хёнджин не сжимал запястье до хруста, заинтригованный этой борьбой, и запустил пальцы в густой, взъерошенный блонд альфы. Хватка Феликса была властной, почти грубой. Он потянул Хвана за волосы, заставляя его лицо оказаться в опасной близости от своего возбужденного естества.       — Не останавливайся, — прохрипел Феликс, и его голос был смесью мольбы и приказа. — Ты же хотел видеть, как я горю. Смотри.       Аромат омежьей смазки, терпкий и дурманящий, заполнил пространство между ними, смешиваясь с запахом чернил и дорогого дерева. Хёнджин утробно рыкнул, звук зародился где-то глубоко в его мощной груди. Его ладони, широкие и горячие, вцепились в бедра Феликса, грубо дергая его на себя, к самому краю стола. Документы с шуршанием посыпались на ковер, но ни один из них не обратил на это внимания.       Одним резким движением Хёнджин сорвал с себя рубашку. Пуговицы с сухим треском разлетелись в стороны, ударяясь о стены. Оставшись в одних брюках, он навис над Феликсом — гора мышц, татуировок и первобытной ярости. Его торс блестел от выступившего пота в приглушенном свете лампы.       — Ты думаешь, что ведешь в этой игре, Ликси? — выдохнул Хёнджин, и его глаза в этот момент были чернее самой ночи. — Ты хочешь, чтобы я сошел с ума от тебя? Хорошо. Но помни: безумцы не знают жалости.       Он схватил Феликса за талию, приподнимая и готовясь окончательно стереть грань между ними. В этот момент Феликс, несмотря на затуманенный экстазом разум, понял, он заставил этого монстра снять не только одежду, но и его непробиваемую броню равнодушия.       Феликс, ведомый каким-то первобытным инстинктом и отчаянием, толкнул Хёнджина. Альфа, заинтригованный этой вспышкой силы, позволил себе упасть в массивное кожаное кресло, не сводя с омеги горящего взгляда.       Феликс по-хозяйски оседлал его бедра. Дорогая ткань брюк Хвана мгновенно намокла от прозрачной смазки, но омеге было плевать. Он чувствовал себя на вершине мира, глядя сверху вниз на человека, который еще недавно казался недосягаемым богом.       Руки Хёнджина, словно раскаленные тиски, обрушились на ягодицы Феликса. Он сжимал их грубо, до белых пятен, пришлепывая и разводя в стороны, пока его пальцы не начали дразнить податливое, истекающее желанием кольцо. Феликс выгнулся, его стон смешался с торжествующим смехом. Он начал двигаться медленно, вязко, втираясь пахом в каменистую ширинку альфы, пачкая безупречный образ Хёнджина своей потребностью.       Когда Феликс, наконец, пробрался под белье и высвободил пылающую плоть Хвана, он на секунду замер. Он посмотрел в лицо альфы — хищное, напряженное, замершее в ожидании. А затем, с глубоким, рваным стоном, он насадился на него до самого упора.       Хёнджин мгновенно вскинул руку, его пальцы сомкнулись на горле Феликса. Это не было попыткой задушить — это был жест абсолютного обладания. Он заставил Феликса замереть и пристально вглядывался в расширившиеся, почти черные зрачки омеги. Хван искал там привычный трепет, мольбу о пощаде или страх перед его мощью.       Но страха не было.       В глазах Феликса, затуманенных экстазом, Хёнджин увидел холодное, зеркальное отражение самого себя. Тот же цинизм, ту же жажду власти, ту же тьму, которая не боится сгореть. Омега смотрел на него как на равного, как на добычу, которую он уже поймал в свои сети.       — Ты смотришь на меня, как на свое зеркало, — прохрипел Хёнджин, и его хватка на горле стала чуть жестче, подчеркивая опасную близость их душ. — Ты действительно думаешь, что сможешь выдержать мой ритм, Ликси?       Феликс лишь оскалился в подобии улыбки, подаваясь вперед и впиваясь ногтями в татуированные плечи альфы.       — Я не просто выдержу, — выдохнул он, начиная свои первые, сокрушительные толчки прямо на нем. — Я заставлю тебя забыть, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.       Хёнджин рыкнул, окончательно теряя человеческий облик. Он перехватил инициативу, мощно вскидывая бедра навстречу, и кабинет мафиозного босса превратился в алтарь, где старая личность Феликса была окончательно принесена в жертву этому новому, пугающему союзу.

***

      Первые лучи холодного утреннего солнца пробивались сквозь тяжелые портьеры, разрезая полумрак спальни золотистыми лезвиями. Хёнджин проснулся внезапно, с той абсолютной ясностью ума, которая свойственна хищникам. Он не пошевелился, боясь спугнуть тишину. На его груди, мерно вздымаясь в такт дыханию, спал Феликс.       Альфа долго, не мигая, смотрел на омегу. В этом мягком свете, беззащитно раскинувшийся на простынях, Феликс снова стал тем самым мальчиком, которого Хёнджин увидел два года назад. Тогда он пришел просить денег — испуганный, прозрачный, с глазами, полными тихой надежды и чистоты. Он был настоящим ангелом, до которого Хёнджину, погрязшему в крови и грехах, хотелось дотронуться, чтобы просто проверить, не рассыплется ли тот в пыль.       Но вчера...       Вчерашний Феликс был другим. Эта напущенная маска циника, этот «вулкан», который пытался копировать движения и взгляд самого Хёнджина — это было... возбуждающе. Хван чувствовал, как внутри него до сих пор тлеют угли от этой перемены. Феликс на столе, Феликс в кресле... он был пылким, вкусным, почти ядовитым. Он превратился в похоть во плоти, в существо, которое осознанно протянуло руку к рычагам власти над альфой.       Хёнджин медленно поднял руку, зависнув пальцами в миллиметре от светлого виска омеги. Его сознание превратилось в поле битвы.       С одной стороны, его нутро мафиозного босса требовало задушить эту дерзость в зародыше. Власть — это единственное, что у него было, и делить её, даже в рамках спальни, было смертельно опасно. Омега, который почувствовал, что может управлять желанием хозяина — это уязвимость. А уязвимости в его мире вырезают без наркоза.       С другой стороны, Хёнджин был азартным игроком. Самым крупным игроком в этом городе. И этот новый, «испорченный» Феликс разжигал в нем интерес, который был сильнее простого инстинкта обладания. Ему было любопытно: как далеко зайдет этот мальчик? Сможет ли он действительно стать его отражением, не сломавшись под тяжестью настоящей тьмы?       «Ты хочешь моей любви, Ликси?» — подумал Хёнджин, едва касаясь кончиками пальцев его кожи. — «Или ты хочешь моей короны?»       Он склонился к его лицу, вдыхая смешанный аромат их тел. В этот момент он действительно не знал, чего хочет больше: поцеловать его так нежно, как умеют только влюбленные, или сжать пальцы на этой тонкой шее, возвращая себе полный контроль.       Феликс во сне чуть нахмурился и теснее прижался к его боку, неосознанно ища защиты у того, кто был его главной угрозой. Хёнджин усмехнулся... горько и предвкушающе.       — Ну что ж, поиграем, — прошептал он в самые губы спящего омеги. — Посмотрим, кто из нас в итоге станет чьим заложником.