Должник

The Weeknd -Trust Issues       Чанбин тактично постучал в закрытую дверь комнаты Феликса. Машина босса уже была подана к парадному входу, а это значило лишь одно: если Ли не поторопится, «влетит» не только Чанбину, но и самому Ликсу.       Омега поправлял на себе вечернее красное платье, вглядываясь в зеркало в полный рост. Ткани вроде бы было много, но она совсем не скрывала худощавого тела. Тонкие бретели, глубокий вырез почти до пупка — узкая полоска шелка едва прикрывала плоскую грудь с торчащими бусинками сосков и острые ребра. В особняке главы корейской мафии было прохладно... или Феликс просто еще не привык к подобным нарядам. Разрезы на юбке доходили почти до тазобедренных костей, а спина оставалась полностью обнаженной, худые лопатки выпирали, напоминая обрезанные крылья ангела. Впрочем, облик омеги сейчас меньше всего напоминал небесное создание. Платье не терпело под собой белья, и от этого было неловко вдвойне.       Чанбин постучал снова и деликатно прокашлялся. Он стоял под дверью, словно преданный пес, хотя на деле являлся правой рукой главы мафии. Со признавался себе: ему куда приятнее было присматривать за омегой во время прогулок в саду или играть с ним в «города», когда парню становилось совсем невмоготу в золотой клетке. Куда приятнее, чем выносить его из спальни Хвана после ночей, когда тот перебарщивал с жестокостью.       — Еще секунду, — попросил Феликс, дрожащими пальцами вставляя в уши золотые серьги. Легкие и ужасно дорогие.       Ли давно смирился. Он угодил в этот омут слишком глубоко, чтобы выбраться. Выхода отсюда было всего два, и один из них Феликс пока не выбирал, хотя моментами очень хотелось вколоть дозу побольше. Настолько, чтобы задохнуться в один момент. Но ему не дадут. Вытащат с того света, чтобы задушить собственными руками. Невозможно красивыми руками с длинными пальцами.       Феликс мазнул по губам блеском и «чмокнул», распределяя средство. Он знал, к концу вечера от этого блеска не останется и следа, а платье, скорее всего, будет безнадежно порвано. Хёнджин купит новое. Или купит нового Феликса, если возникнет необходимость.       — Ликс, если ты не выйдешь сейчас, нам обоим не поздоровится. Босс не любит ждать, — раздалось за дверью.       Чанбин мог бы войти без стука, закинуть мальчишку на плечо и вынести силой, но он слишком уважал этого «мелкого засранца». Сглаживать острые углы в его и без того истерзанной жизни стало для беты негласным правилом.       — Уже выхожу, — Феликс открыл дверь, на ходу застегивая ремешок туфель на высокой шпильке. Он едва не потерял равновесие, но Бин вовремя подхватил его под локоть. — Как я?       Бета воздержался от оценки. Для него Феликс был безупречен всегда: и утром с «гнездом» на голове, и со слезами на глазах, и даже с кровью, размазанной по истерзанным бедрам. Безупречен до зубовного скрежета.       — Поспешим, — лишь выдохнул Со.       Внизу дворецкий распахнул двери, и в лицо ударил теплый летний ветер, пахнущий свежескошенной травой. Феликс вспомнил, как проснулся утром от шума газонокосилки, подорвавшись в холодном поту, ему показалось, что это треск выстрела. Ли заметил, что черного дога главы — Джека, нет на посту. У пса выгул.       «У меня тоже вечерний выгул», — горько подумал омега.       — Босс уже в салоне, — прошептал Чанбин. Феликсу пришлось пригнуться, чтобы расслышать — на каблуках он стал чуть выше Со.       В темном салоне авто угадывался знакомый силуэт. Безупречный профиль, маллет с убранной назад челкой, татуировки на светлой коже рук. Рукава белой рубашки были небрежно закатаны до локтей. Искусственная кожа сиденья скрипнула, дверь захлопнулась с глухим хлопком. Клетка закрылась.       — Ты слишком долго. Мы можем опоздать, — голос Хёнджина прозвучал как шелест сухой листвы.       — Извините, глава. Я не мог налюбоваться платьем, которое вы выбрали.       Хёнджин довольно хмыкнул. Его пухлые губы искривились в усмешке. Феликс уже выучил все его жесты, что злит, что возбуждает, а что обещает скорую боль. Горячая ладонь альфы в кожаной перчатке легла на обнаженное бедро Феликса и медленно двинулась вверх, сжимаясь в опасной близости от паха. Ли замер, как олень в свете фар.       — Что ж... оно тебе и правда идет. Очень, — прошептал мужчина, поглаживая кожу пальцами, которые еще утром могли быть в чьей-то крови. — Поехали.       Особняк для приема был огромен: венецианские люстры, суета официантов и элита преступного мира. Раньше Феликс и не подозревал, насколько глубоко мафия пустила корни в стране. Он бы и дальше жил в своем пузыре, если бы не долги, болезнь матери и маленькая сестра, ради которых он стал игрушкой Хвана.       Феликс улыбался на автомате. Не будешь улыбаться — получишь по зубам, когда останешься с хозяином наедине.       — Ваш спутник прекрасен, глава, — раздался голос Чжан Исина, лидера китайской триады. — Где вы находите таких омег?       — Надо знать места, — Хёнджин притянул Феликса ближе, и тот почувствовал, как напряглись бицепсы альфы. — Но учтите, такого, как он, вы не найдете нигде.       Ли почти не слушал. Он глушил бокал за бокалом на голодный желудок, и реальность начала расплываться. Горячая рука Хёнджина на талии казалась единственным якорем.       На свежий воздух они выбрались только к ночи. Как только они сели в машину, Хёнджин щелкнул серебряной зажигалкой. В темноте вспыхнул огонек, и салон наполнился запахом дорогого табака.       — Я недоволен тобой, Феликс, — тяжело произнес Хван. — Ты перестал чувствовать меру в алкоголе.       — Извините, — прошептал Ли, опуская голову. Колени непроизвольно сошлись, когда на бедро легла уже голая, без перчатки, ладонь.       Грубые пальцы двинулись вверх. Ладонь по-хозяйски накрыла пах, и Феликс едва не вскрикнул, вжимаясь в сиденье. Хёнджин курил с таким невозмутимым видом, будто не он сейчас доводил омегу до дрожи.       — Я чувствую приближение течки. Завтра?       — Да... завтра или послезавтра, — голос Феликса сорвался на хрип.       Глава нажал кнопку, поднимая перегородку, отделяющую их от водителя.       — Едем длинным путем.       Хёнджин похлопал себя по бедру. Феликсу не нужно было повторять дважды — он знал цену промедления. Борясь с головокружением, он дрожащими руками расстегнул кожаный ремень брюк главы. За окном мелькала ночная лесополоса.       Ладонь Хвана вплелась в светлые волосы Феликса, заставляя его запрокинуть голову. Омега послушно подался вперед, чувствуя, как слезы щиплют глаза — макияж попал на слизистую.       Хёнджин, не выпуская зажатую в зубах сигарету, бесцеремонно задрал тонкий шелк платья. Его ладони, теперь уже обе, грубо смяли ягодицы Феликса, а длинные, привыкшие к оружию пальцы начали дразняще проходиться по напряженному кольцу мышц. Феликс дышал рвано, со свистом. Тело предавало его: вопреки ледяному ужасу в душе, близость течки делала его податливым и влажным. Он чувствовал себя грязным, выставленным напоказ, и уже заранее знал, что по возвращении проведет часы под ледяным душем, до красноты сдирая кожу мочалкой, лишь бы смыть это ощущение «принадлежности».       Пальцы Хвана толкнулись внутрь без предупреждения, имитируя грубый ритм. Омега всхлипнул, вжимаясь лицом в плечо альфы, скрытое тканью белой рубашки.       — Живее, Ликс. Достань его, — прорычал Хёнджин, чьи слова мешались с дымом.       Дрожащими пальцами Феликс справился с ширинкой брюк и обхватил горячую плоть. Ладонь мгновенно стала скользкой — смазка смешалась с остатками дорогого одеколона и естественным, тяжелым запахом альфы, который в замкнутом пространстве машины ощущался как густой туман. Хёнджин глубоко затянулся и выдохнул горький дым прямо в лицо омеге.       Феликс зашелся в кашле, зажмурив слезящиеся глаза. Макияж нещадно жёг слизистую, превращая зрение в мутное пятно, но остановиться он не смел.       — На пол. Работай ртом, — приказал Хван, надавив ладонью на затылок омеги, вынуждая того сползти в узкое пространство между сиденьями.       Во рту у Феликса мгновенно пересохло, под языком неприятно заныло от предчувствия. Устроившись между колен хозяина, он покорно взял член в рот. Хёнджин не любил, когда его долго дразнили или медлили, он требовал полной отдачи, здесь и сейчас, превращая каждое движение омеги в акт абсолютного подчинения. Кожаные сиденья скрипели в такт движениям машины, а за окном, в полной тишине ночного леса, кортеж уносил их всё дальше в темноту.       Феликс сосал как самая дорогая, элитная шлюха. Хотя можно подумать, у него был выбор — делать это иначе или не делать вовсе. Горькая ирония, смех да и только. Ли больше всего на свете боялся, что об этом узнает мать. Она до сих пор была уверена, что сын грызет гранит науки на юридическом и подрабатывает в уютной кафешке в Центральном парке. Какой же это был сюрреалистичный ужас.       Феликс давился плотью и глотал слезы, чувствуя себя букашкой, которую раздавила подошва дорогого ботинка Хёнджина. Но мама была жива, а Йеджи ходила в детский сад и была сыта. Ли позволяли видеться с сестренкой раз в неделю — это было его единственным кислородом. Всё это держалось на деньгах Хвана, которые тот платил за полное, безраздельное владение «своим» омегой. Феликс продал себя по частям ради жизни семьи. И пока Хёнджин оплачивал счета в клинике, Ли будет отдавать ему всё. Тело, гордость, остатки души. Возможно, он отдаст и саму жизнь, если Хван пообещает, что мама и сестра после этого будут жить вечно.       Горячая ладонь Хёнджина накрыла затылок, пальцы больно вплелись в светлые волосы у самых корней. Альфа дернул его голову на себя, заставляя двигаться резче, глубже.       — Посмотри на меня, — процедил Хван, отпуская едкие, возбуждающие комментарии.       Он в деталях описывал, как сейчас возьмет его прямо здесь, в салоне иномарки, и ему было плевать на водителя за тонким стеклом. Хёнджина забавляло это бесстыдство, он упивался властью над парнем, который когда-то мечтал защищать закон, а теперь сам стал его личным, незаконным удовольствием. Феликс зажмурился, чувствуя, как очередная волна унижения накрывает его вместе с приближающимся к горлу выдохом альфы.       Хёнджин рванул Феликса за волосы ещё ближе, заставляя давиться, вжиматься носом в гладкую кожу лобка и заглатывать плоть до самого основания. Феликс зажмурился, заставляя своё тело обмякнуть. Он по опыту знал, если начнет сопротивляться, будет только больнее. Альфа свободной рукой опустил стекло ниже, впуская в салон порцию ледяного ночного воздуха. Выбросив бычок, он рывком вздернул Феликса вверх, на сиденье, словно тот был безвольной тряпичной куклой, не весящей и грамма.       Хёнджин усадил его к себе на колени, хищно вглядываясь в лицо. Губы омеги припухли и покраснели, они были измазаны в смеси смазки и слюны, которая стекала по подбородку. Альфа медленно провел большим пальцем по его губам, стирая этот постыдный след, а затем бросил короткий взгляд на наручные часы.       — У нас есть еще пятнадцать минут. Успеем, — голос Хвана был лишен эмоций. — Постарайся как следует, Ликс. Поскачи на мне.       Омега судорожно вдохнул концентрированный, тяжелый воздух салона. Привстав на коленях, он просунул руку под подол платья, обхватил член Хёнджина и приставил его к собственному кольцу мышц, которое уже изнывало от влаги. В голове стояла вязкая дымка, под стать сизому дыму в машине. Феликс попытался насадиться медленно, протолкнув в себя альфу лишь до середины, чтобы дать телу привыкнуть, но Хёнджин не позволил.       Он мощно подался бедрами вверх, вбивая член до самого упора и вышибая из легких Феликса рваный, надрывный стон.       Феликс начал двигаться сам, не дожидаясь, пока Хёнджин перехватит инициативу и сделает это по-своему — грубо и беспощадно. При каждом толчке его собственный член болезненно и ритмично бился о плоский живот. Хёнджин выше задрал подол алого шелка, наматывая ткань на свою жилистую руку, чтобы видеть всё без прикрас: как его плоть исчезает в омеге и вновь появляется у покрасневшего кольца мышц.       Ликс цеплялся тонкими холодными пальцами за широкие плечи главы мафии, ища хоть какую-то опору в этой тряске. Хёнджин с каким-то пугающим обожанием разглядывал его: одной рукой он больно сжимал ягодицу, оставляя багровые следы от шлепков, а второй сорвал с плеч и без того сползающие бретели. Платье бесформенной грудой опустилось к талии, обнажая плоскую грудь с напряженными сосками.       Хёнджин закусил пухлую губу, не сводя глаз с изломанного тела Феликса. Его голос, низкий и хриплый, вибрировал прямо в грудной клетке омеги:       — Смотри, как ты течешь... Насквозь пропитался моей смазкой, дрянь. Ты ведь только этого и ждал весь вечер, верно? Чтобы я разложил тебя в этой машине и вытряс из тебя всю твою напускную гордость. Скачи выше, Ликс, я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу, чтобы ты запомнил этот звук своего падения.       Идеальная укладка Хёнджина растрепалась, несколько прядей маллета упали на лицо, скрывая хищный блеск глаз. На татуированных руках причудливыми линиями вздулись вены от напряжения.       Внезапно машину качнуло, Феликс почувствовал этот резкий, знакомый поворот. Сердце пропустило удар. Они почти доехали до особняка. Пятнадцать минут истекли.       Машина мягко качнулась и замерла. Приехали. Феликс почувствовал, как сердце ухнуло в пустоту: Хёнджин ещё не кончил. Это было плохо. Очень плохо. Альфа, до этого кусавший и терзавший шею омеги, недовольно прорычал, осознав, что время вышло.       — Плохо стараешься, Ликс. Раньше мы всегда успевали. Ты слишком разнежился, — голос Хвана был ледяным, несмотря на жар тел.       Одним рывком он сбросил Феликса с колен, заставляя того уткнуться лицом в скрипучую кожу сиденья. Омега оказался на коленях в неудобной, унизительной позе, его руки грубо заломили за спину. Хёнджин вошел в него сзади, без предупреждения, выбивая из легких болезненный хрип.       — Плохие мальчики заслуживают наказания, — прошептал он, обжигая ухо Феликса дыханием. — Будешь стоять так, пока я не позволю тебе расслабиться. Ты посмотри на себя... Весь течешь, измазанный, жалкий. Настоящая подстилка, которая даже не может вовремя довести своего хозяина. Если я увижу, что ты пытаешься кончить без моего приказа — я перекрою тебе кислород на неделю, ты меня понял? Будешь скулить и просить, но я не дам тебе выхода.       Макияж Феликса окончательно превратился в грязное месиво: тушь черными дорожками прочертила щеки, блестки размазались по коже сидений. Он чувствовал, что сам находится на грани, но стальная хватка Хёнджина на его члене у самого основания не давала сорваться. Альфа намеренно затягивал финал, сотрясая машину и отпуская едкие комментарии о том, как дешево Феликс выглядит в этом красном шелке.       Руки за спиной онемели, плечи ныли от напряжения, но вот долгожданный конец. Хёнджин кончил с глухим рыком, изливаясь в омегу до последней капли, он слишком ценил чистоту салона своего авто, чтобы пачкать обивку.       Выждав минуту, Хёнджин отстранился.        — Приведи себя в порядок. Вид у тебя... специфический.       Застегнув брюки и небрежно поправив выбившиеся из укладки светлые пряди, глава вышел из машины. У дверей, словно каменное изваяние, стоял Чанбин. Он всё это время наблюдал за мерными покачиваниями иномарки, сжав губы в тонкую полоску.       — Присмотри за ним. До завтра он мне не нужен, — бросил Хёнджин Чанбину, даже не обернувшись, и размеренным шагом скрылся в дверях особняка.       Феликс остался в салоне один. Он медленно сел на сиденье, поправляя порванное платье. Липкое ощущение между ног вызывало тошноту. Ликс провел тыльной стороной ладони по губам, окончательно растирая красный тинт по искусанной коже.       Когда он на дрожащих ногах выбрался на асфальт, Чанбин уже ждал его. Бета подал руку, и Феликс вцепился в неё, как в единственный шанс не рухнуть. Он понимал, Бин здесь не для того, чтобы помочь, а чтобы убедиться, что «собственность» в целости доставлена в стойло. Хотя куда бежать? Измотанный, почти голый омега на тонких шпильках, с которого по бедрам позорно стекало семя альфы.       — Пойдем, Ликс. Тебе нужно вымыться, — негромко сказал Чанбин, ведя его к дому.       Голос беты звучал странно, то ли с сочувствием, то ли с едва скрываемой яростью на самого себя. Но Феликс его почти не слышал. Он просто переставлял ноги, чувствуя, как летний ветер обдувает его липкую кожу, превращая вечерний триумф в затяжной кошмар.       Чанбин молча поддерживал Феликса, помогая ему преодолеть бесконечные коридоры особняка. Шаги омеги на высоких шпильках звучали гулко и надломленно.       — Что он сказал? — едва слышно спросил Ликс, глядя прямо перед собой пустым взглядом.       — Только то, что до завтрашнего дня он не придет, — негромко ответил Чанбин, не глядя на парня. Омега кивнул молча.       Они дошли до спальни. Феликс первым же делом подошел к панорамному окну. Внизу, в свете садовых фонарей, он увидел, как Хёнджин, уже переодетый в темное, садится в ту же машину. Кортеж медленно тронулся и исчез за автоматическими воротами. Феликс с ужасом осознал: начало течки ему придется переживать в одиночестве. Она уже дышала ему в затылок, тяжелая, липкая и неизбежная.       Одним резким движением Феликс сорвал с себя остатки красного шелка. Платье упало к ногам кровавым пятном. Он остался стоять обнаженным, лишь на тонких шпильках и с дорогими серьгами в ушах, прямо перед застывшим у дверей Чанбином. Со был бетой, и его присутствие больше не пугало и не смущало. Феликсу было плевать.       Он нагнулся перед Со, совершенно не заботясь о том, как выглядит со стороны, и одну за другой снял туфли, бросив их валяться на полу. Алкоголь почти выветрился, оставив после себя лишь горький осадок и кристально ясное понимание своего положения.       — Я буду в душе, а потом лягу спать, — бросил омега, не оборачиваясь. — Не мешай мне зазря, Бин.       Бета лишь молча кивнул и отвел взгляд в окно, вглядываясь в пустоту ночного сада. Феликс прошел в роскошную ванную комнату. Каждый шаг отдавался мерзким ощущением — семя Хёнджина медленно стекало по его бедрам.       «Я не забеременею. Точно нет», — монотонно билось в голове.       Противозачаточные были его ежедневным ритуалом, его единственной страховкой. Да и если бы это случилось... Разве для Хвана это стало бы проблемой? Феликсу казалось, скажи он об этом главе, и уже через секунду ребенка в его чреве просто не будет. Хёнджин не из тех, кто позволяет случайностям путать свои планы.       Ликс зашел в кабину и повернул кран. Прохладные струи душа ударили по плечам, смывая пот, слюну и запах альфы, но он знал, то, что осталось внутри, так просто не отмыть.       Прохладная вода тонкими иглами била по плечам, но Феликс едва это чувствовал. Он тер кожу жесткой мочалкой так неистово, словно хотел содрать с себя не только запах Хёнджина, но и само воспоминание об этом вечере. Слезы катились по щекам, мгновенно смешиваясь с каплями душа, наедине с собой ему больше не нужно было носить маску покорной куклы.       «Сразу после течки поеду к ним», — билась в голове навязчивая мысль.       Он представил лицо матери, её слабую, но искреннюю улыбку. Ему снова придется лгать. Глядя ей в глаза, он будет увлеченно рассказывать о вымышленных лекциях на юридическом, о тяжелых сменах в кофейне и о том, как «устал от учебников». Он научился врать виртуозно, отточил каждое слово до блеска. Возможно, в этот раз придется придумать и парня-альфу. Просто чтобы оправдать этот тяжелый, чужой запах, который въелся в его поры так глубоко, что никакое мыло не могло его вытравить.       Мама уже спрашивала. Она замечала тени под глазами и синяки на шее, которые Феликс в панике прятал под высокими воротниками водолазок и плотным слоем тонального крема. Иногда это не помогало. Следы от ремней на запястьях, темные пятна на бедрах от тяжелых ударов... Он никогда не переодевался при ней, ссылаясь на внезапную скромность. Он знал: стоит ей увидеть хотя бы малую часть этой «картины», и допроса не избежать. А правда убьет её быстрее, чем любая болезнь.       Феликс сжал мочалку так сильно, что костяшки побелели. Боль в теле была ничем по сравнению с той бездной, что разверзлась внутри. Он был готов гореть в этом аду вечно, лишь бы чеки за лечение матери были оплачены, а Йеджи продолжала смеяться, не зная, какой ценой куплен её детский сад.       Он смывал с себя чужое семя, тер вихоткой кожу до пунцовых пятен и беззвучно рыдал, понимая, что завтра он снова наденет это проклятое платье или любое другое, которое выберет Хван. И снова будет «безупречным».

***

      Ночь превратилась в тягучее, раскаленное марево. Феликс метался по огромной кровати, и черное шелковое покрывало казалось ему холодным и скользким, как кожа змеи. Пижама прилипала к телу, пропитавшись потом, а воздух в комнате стал слишком тяжелым от концентрированного аромата приближающейся течки.       Самым унизительным было то, что каждая клетка его измученного тела, вопреки здравому смыслу и ненависти, требовала присутствия того, кто всего час назад втаптывал его в грязь. Природа была слепа и жестока, омеге нужен был его альфа. Его запах, его тяжелые руки, его голос.       — Бин... — сорвалось с сухих губ.       Он знал, что тот услышит. Чанбин всегда был рядом, за дверью, словно бессловесная тень. Бета зашел почти сразу, бесшумно и покорно. Одного взгляда на разметавшегося по постели Феликса ему хватило, чтобы оценить обстановку: расширенные зрачки, лихорадочный румянец и тяжелый, сладкий запах, заполнивший спальню.       — Он... он не приехал? — Феликс приподнялся на локтях, глядя на Чанбина с надеждой, от которой самому становилось тошно.       — Главы еще не было, Ликс, — Со ответил ровно, но в его голосе проскользнула едва заметная нотка боли. Он видел, как омегу ломает, и понимал, что ничем не может помочь.       Феликс сцепил зубы так сильно, что челюсть заныла. Гнев на самого себя вспыхнул в груди, мешаясь с похотью.       — Уходи, — выдохнул он, отворачиваясь к стене. — Просто уйди.       Чанбин не стал спорить. Он так же тихо вышел, закрыв за собой дверь, оставляя Феликса один на один с его персональным адом.       Омега сжался в комок, сминая пальцами ткань пижамных шорт. Ткань была уже насквозь мокрой от смазки, а его собственный член болезненно пульсировал, требуя разрядки. Феликс сжал его через шелк, зажмурившись до цветных пятен перед глазами. Ему было невыносимо, омерзительно противно от самого себя, от этой животной жажды, которую он не мог контролировать. Каждое движение руки напоминало о том, как это делал Хёнджин, и от этого хотелось кричать в подушку.       Феликс попытался справиться сам. Он запустил одну руку под мокрый шелк шорт, надрачивая себе до боли, а пальцы второй руки толкнул в себя глубже, отчаяннее, пытаясь имитировать чужое вторжение. Он понимал: Хёнджин вернется не скоро, а тело, охваченное лихорадкой течки, не даст ему уснуть. Разрядка была необходима как воздух, даже если она принесет с собой лишь новую порцию ненависти к себе.       Закрыв глаза, он против воли начал представлять Хёнджина. Властного, безумного, с тем самым холодным револьвером в руках. Иногда Хван заменял им себя: совал заряженное дуло в рот Феликсу, угрожая нажать на курок, если омега не начнет сосать металл так же покорно, как сосал его плоть. И Феликс сосал, чувствуя на языке вкус пороха и оружейной смазки.       Хёнджин был больным ублюдком.       Теперь, задыхаясь на смятых простынях, Феликс с горьким раскаянием вспоминал тот день, когда по совету «друга» пришел к этому человеку просить денег на первую операцию матери. Тогда это казалось спасением. Сейчас — сделкой с дьяволом, в которой его душа была лишь мелким шрифтом в конце контракта.       Омега доводил себя до предела. Под тонкими веками плясали черные точки, он стонал в подушку, представляя, что это мощная рука альфы грубо вжимает его в матрас. Феликс боялся признаться себе, что в этом кошмаре рождалось нечто похожее на стокгольмский синдром. Его тянуло к мучителю, как мотылька к огню, который уже опалил ему крылья.       А Хёнджин... Хёнджин упивался этим ощущением. Он методично ломал Феликса, превращая его из человека в зависимое существо, и не жалел об этом ни на секунду. Он знал, что сотворил с этим омегой, и это знание было для него слаще любого наркотика.       Феликс кончил сдавленным, почти беззвучным всхлипом, содрогаясь всем телом на пропитанных потом простынях. Разрядка не принесла облегчения, лишь опустошение и глухую, ноющую тоску. Измотанный лихорадкой и собственными мыслями, он провалился в тяжелое, тревожное забытье.       Ему снились выстрелы, запах скошенной травы и холодные пальцы Хёнджина, смыкающиеся на его горле.       Сон оборвался резко. Сквозь мутную пелену сознания пробился низкий, рокочущий звук двигателей. Феликс вздрогнул и распахнул глаза. Солнечные лучи уже вовсю пробивались сквозь панорамное окно, подсвечивая пылинки, танцующие в душном воздухе спальни. За окном, на гравийной дорожке, затихали моторы — кортеж вернулся.       Феликс сел на кровати, чувствуя себя так, словно по нему проехался один из тех тяжелых бронированных джипов. Пижама неприятно липла к спине, кожа казалась чужой и гиперчувствительной. Но самое страшное... комната была буквально пропитана его собственным запахом. Густой, сладкий, тягучий аромат течки заполнил каждый угол, выдавая его состояние с головой.       Он услышал тяжелые шаги в коридоре. Знакомый ритм. Чанбин никогда не ходил так уверенно и властно. Дверь открылась без стука, впуская в стерильный уют спальни запах утренней прохлады, табака и всё того же ледяного одеколона.       Хёнджин вошёл в спальню бесшумно, но его присутствие мгновенно вытеснило весь воздух. На нём был безупречный чёрный костюм-тройка. Тяжёлый пиджак, наброшенный на широкие плечи, придавал его фигуре ещё более властный и грозный вид. На ослепительно белой ткани рубашки алели несколько капель. Кровь. Феликс невольно сглотнул, видимо, у кого-то этой ночью дела шли совсем паршиво.       Чёрный жилет плотно облегал мощный торс альфы, подчёркивая каждый изгиб его натренированного тела. На лацкане поблескивала серебряная брошь — изящный револьвер на тонкой цепочке. Хёнджин был страстным ценителем старинного оружия. Феликс до сих пор помнил тот день, когда глава решил похвастаться своей коллекцией... и закончил тем, что взял омегу прямо в кабинете, не выпуская из рук один из тех тяжёлых стальных стволов. От этого воспоминания мурашки прошили тело от загривка до самого копчика.       Хёнджин медленно стянул кожаные перчатки и небрежно бросил их на будуар Феликса. Те приземлились прямо среди изящных флаконов с селективным парфюмом и дорогой косметикой. Феликс ненавидел весь этот ритуал ухода за собой, но Хёнджин настаивал на «идеальности» своей игрушки, и Ликсу приходилось подчиняться.       Судя по приподнятому настроению, ночь у главы прошла замечательно — в отличие от того бедолаги, чья кровь теперь украшала его манжеты. Альфа хищно улыбнулся, втягивая носом густой аромат омежьей течки.       — Вижу, маленький засранец решил поразвлечься без меня? — протянул он, и в его голосе послышалась опасная ласка. — Теперь тебе придётся отрабатывать это упущение вдвойне.       — Ваша ночь прошла... удачно? — Феликс кивнул на кровавые пятна, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал.       — Тебе не стоит забивать этим свою прелестную голову, Ликс, — отрезал Хёнджин, скидывая пиджак на кресло.       Он подошёл к самому краю кровати, и одного его тяжёлого взгляда хватило, чтобы Феликс послушно подполз ближе. Хёнджин неспешно закатал рукава рубашки до локтей, обнажая татуированные предплечья, и вдруг... нежно погладил Феликса по голове. Это проявление любви было почти пугающим. Двумя пальцами он приподнял лицо омеги за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои тёмные, бездонные глаза.       — Хёнджин... могу я сегодня поехать к маме? — прошептал Феликс, ловя этот миг мнимой нежности.       Хёнджин улыбнулся ещё шире, почти ласково, но в следующее мгновение отрицательно качнул смыкающимися у лба волосами.       — Нет, — его голос был мягким, как бархат, и твёрдым, как сталь. — Раздевайся. Ложись на спину и прижми колени к груди.