Должник

      Подвал Кристофера Бана был воплощением его двойственной натуры. Сначала они шли мимо стеллажей с пыльными бутылками вина и аккуратными рядами домашних заготовок. Этот мирный, почти пасторальный вид заставил Хёнджина рассмеяться.       — Крис, серьезно? — Хван усмехнулся, толкнув Бана в плечо. — Ты превращаешься в деда. Засолки? Еще скажи, что ты сам эти огурцы выращиваешь.       — Шикни на него, Ликси, — Кристофер шутливо отмахнулся, но в его глазах плясали опасные огоньки. — Хёнджин в свои тридцать два ещё ничего не понимает в этой жизни. Ему бы всё кровь помутить да тебя потрахать, а я думаю о будущем. Это хобби! У каждого альфы должно быть хобби.       Но по мере того, как они спускались глубже, запах укропа и старого вина сменился тяжелым, въедливым запахом железа, хлорки и старой крови. Когда они достигли последней двери, шутки смолкли сами собой.       Это была комната-кошмар. Серая плитка, когда-то бывшая белой, теперь была покрыта несмываемыми пятнами. Железные столы с ремнями для фиксации, стоки в полу, а на стенах целый арсенал разделочных ножей, топоров и инструментов, названия которых Феликс даже не хотел знать. Здесь всё кричало о том, что смерть в этих стенах — это не конец мучений, а долгожданная награда, которую нужно заслужить часами боли.       Пока Бэкхён, Сан и Хёнджин входили внутрь, обсуждая достоинства того или иного инструмента, Феликс застыл в дверном проеме. Он не мог заставить себя сделать даже шаг. Внутри него всё скрутилось в тугой, вибрирующий жгут.       Феликс был из тех, кто в момент смертельной опасности просто замирает, надеясь стать невидимым. Как опоссум, притворяющийся мертвым, он стоял, не дыша, и смотрел на всё это безумие широко распахнутыми глазами.       — Знаешь, — Бан вальяжно облокотился на один из столов, проводя пальцем по кожаному ремню, — мне не часто приходится использовать эту комнату. Но иногда люди настолько наглеют, что просто пустить им пулю в лоб — это слишком легкий выход. Им нужно показать, что они ошиблись. Дать помучиться так, чтобы они беспрерывно молили о прощении, пока язык не отсохнет.       Хёнджин шел следом за Крисом, с легким присвистыванием рассматривая пыточные приспособления. На нем был мягкий, уютный домашний кардиган, который смотрелся здесь совершенно чужеродно. Он убрал руки глубоко в карманы брюк, выглядя расслабленным, пока не почувствовал, что рядом нет привычного присутствия омеги.       Хван обернулся. Феликс стоял у самого входа, бледный как полотно, вцепившись пальцами в косяк двери. Его взгляд был направлен мимо альф, мимо столов — туда, наверх, где остались погреба с солениями, камин в гостиной и свежий лесной воздух.       В этот момент Феликс хотел только одного: бежать. Прочь из этого склепа, мимо банок с огурцами, мимо этого безумного дома прямо в лес, к соснам. Даже если там его подстрелят, это казалось более милосердным, чем остаться в этой комнате еще на секунду.       Хёнджин медленно направился к нему, его шаги гулко отдавались от кафельного пола.       — Ликси, — тихо позвал он, и в его голосе смешались угроза и странная нежность. — Ты чего там застрял? Иди сюда.       Феликс сорвался с места прежде, чем пальцы Хёнджина коснулись его кожи. Он бежал, не чувствуя ног, мимо стеллажей с вином, вверх по крутой лестнице, через роскошную гостиную, которая теперь казалась ему предбанником ада. Толкнув тяжелую входную дверь, он выскочил на крыльцо и замер, жадно хватая ртом холодный осенний воздух.       Он не побежал дальше в лес. Бежать было некуда. Весь мир за пределами этого поместья перестал существовать в тот момент, когда он нажал на курок.       Головокружение накрыло его тяжелой волной. Ноги стали ватными, и Феликс просто опустился на корточки прямо на влажную землю, закрыв лицо ладонями. Слуги Кристофера, сновавшие по двору, лишь на мгновение задержали на нем безразличные взгляды. Для них он был просто очередной «вещью» хозяина, временным капризом гостя. Они вернулись к своим делам, оставляя омегу наедине с его тихим отчаянием.       Феликс думал о маме, о маленькой Йеджи и о том, как сюрреалистично теперь выглядели их теплые сообщения на экране телефона. Как он оказался здесь? Среди людей, которые обсуждают пытки так же буднично, как рецепты засолки огурцов?       Скрипнула дверь. Тяжелые, уверенные шаги по гравию заставили Феликса сжаться еще сильнее. Он узнал эту походку. Хёнджин остановился совсем близко. Феликс видел только его дорогие кожаные туфли, испачканные в дорожной пыли.       В следующую секунду на его плечи опустилось тяжелое, обволакивающее тепло. Тот самый мягкий кардиган, который Хёнджин носил в подвале. Феликс поднял голову. Альфа стоял, засунув одну руку в карман брюк, а другой подносил к губам сигарету. Щелкнула зажигалка.       Хёнджин не смотрел вниз. Он выпускал густой сизый дым в кроны сосен, щурясь от яркого дневного света. Феликс плотнее закутался в кардиган, который всё еще хранил жар тела альфы и его тяжелый парфюм смешанный с естественным запахом — это сочетание сейчас было единственным, что помогало не упасть в обморок от паники.       — На улице холодно, а ты вылетел в одной футболке, — буднично произнес Хёнджин, снова затягиваясь. — Мне больше не нужны огромные счета от доктора Пака за твое лечение. Ты вообще не заботишься о том, сколько уже составляет твой долг, малявка.       В его голосе не было ярости за побег из «комнаты игр». Только странная, почти обыденная забота, от которой Феликсу стало еще тошнее. Он опустил взгляд на мокрую землю, замечая, как мелкие капли утреннего дождя всё еще дрожат на траве.       — Иногда мне кажется... — Феликс выдохнул это так тихо, что звук почти потерялся в шуме ветра, — что я никогда не смогу расплатиться с тобой.       Хёнджин медленно опустил взгляд на макушку омеги. Его лицо оставалось непроницаемым, но рука в кармане брюк на мгновение сжалась в кулак.       — А я никуда и не тороплюсь, Ликси, — ответил он, выпуская очередную порцию дыма. — Твой долг — это единственное, что связывает тебя с жизнью. Пока ты должен мне, ты под моей защитой. И поверь, быть моим должником гораздо лучше, чем быть должником Кристофера Бана.       Он протянул руку и коснулся пальцами подбородка Феликса, заставляя его посмотреть на себя.       — Вставай. Пошли в дом. Скоро нужно будет выдвигаться домой, засиделись мы тут.

***

      Вечер воскресенья опустился на поместье Бана тяжелым сизым саваном. Гул вездеходов сменился мягким рокотом двигателей представительских седанов и внедорожников охраны, которые уже выстроились в ровную колонну перед парадным входом.       Воздух был пропитан запахом мокрого асфальта и дорогого топлива. Слуги молча загружали в багажники чехлы с оружием и сумки. Хёнджин стоял у открытой двери своего черного автомобиля, накинув на плечи длинное пальто. Он выглядел отдохнувшим и пугающе спокойным, в то время как Феликс, казалось, превратился в тень самого себя.       — Ну что, Хван, — Кристофер вышел на крыльцо, поправляя свою неизменную шубу. — Выходные удались. Твой малец прошел боевое крещение. Надеюсь, в следующий раз он будет меньше бегать по коридорам и больше наслаждаться процессом.       Бэкхён стоял рядом, лениво потирая запястье, и одарил Феликса коротким, оценивающим взглядом.       — Еще пересечемся, — бросил он с легкой ухмылкой. — Ликси, не забудь, у тебя хорошие пальцы для стрельбы. Не дай им заржаветь в хвановом доме.       Феликс не ответил. Он сидел на заднем сиденье автомобиля, прильнув лбом к холодному стеклу. На нем всё еще был тот самый кардиган Хёнджина, он так и не смог его снять, словно эта вещь была единственным барьером между ним и внешним миром, который теперь казался чужим.       Минхо стоял у последней машины сопровождения. Прежде чем сесть внутрь, он на мгновение поймал взгляд Феликса через тонированное стекло. В этом взгляде не было ни осуждения, ни надежды, только усталое понимание того, что они оба теперь навсегда повязаны этой грязью. Минхо коротко кивнул и исчез в салоне.       Хёнджин сел рядом с Феликсом, и салон наполнился запахом его парфюма и едва уловимым ароматом сигарет. Машина плавно тронулась, шурша шинами по гравию.       — Ты молчишь всю дорогу до ворот, — негромко произнес Хёнджин, не поворачивая головы. — О чем думаешь? О том, как завтра вернешься к своей обычной жизни?       — У меня больше нет обычной жизни, — голос Феликса был сухим и надтреснутым. — Ты же сам сказал...       — Правильно. Обычная жизнь — это для тех, кто бегает босиком по лесу. Для тебя теперь есть только я, этот долг и этот мир. Привыкай, Ликси. Мы едем домой, но это не значит, что охота закончилась. Она просто переносится в город.       Колонна машин миновала массивные кованые ворота, которые с тяжелым лязгом закрылись за ними. Лес остался позади, но его тени, казалось, навсегда поселились в глазах Феликса.       Дорога до Сеула прошла в удушливой тишине. Огни большого города, которые раньше казались Феликсу символом жизни и возможностей, теперь выглядели как холодные, безразличные искры в темноте. Особняк Хёнджина встретил их безупречным порядком и пугающим безмолвием.       Едва они переступили порог, у Хёнджина зазвонил телефон. Судя по тому, как резко изменилось его лицо, дело не терпело отлагательств.       — Мне нужно уехать. Срочно, — бросил Хван, даже не снимая пальто. Он обернулся к Феликсу, который застыл посреди холла, выглядя потерянным в этом огромном пространстве. — Иди к себе. Отдохни. Горничная принесет ужин, если захочешь. И не вздумай ничего выкинуть, Ликс. Я всё равно обо всем узнаю.       Хёнджин ушел, и звук захлопнувшейся двери отозвался в ушах Феликса гулким эхом. Он остался один.       Омега почти бегом поднялся на второй этаж, пробежав мимо Чанбина, что оставался приглядывать за домом и делами, и заперся в своей комнате. Щелчок замка принес минутное облегчение, которое тут же сменилось новой волной паники. Он стащил с себя пропитанную лесом одежду, оставив лишь кардиган Хёнджина, тот стал для него чем-то вроде смирительной рубашки, без которой было слишком страшно.       Феликс сел в кресло напротив панорамного окна. Отсюда открывался вид на личные владения Хвана: огромный, идеально ухоженный сад, лабиринты живых изгородей и изящные беседки, где Феликс еще неделю назад любил гулять с книгой, мечтая о свободе.       Сейчас этот сад выглядел иначе. В каждой тени куста ему мерещилась тонкая фигура девушки в рваном платье. В шорохе веток за стеклом слышался сухой треск выстрела. Феликс смотрел на свои ладони — чистые, бледные, пахнущие мылом. Но он всё еще чувствовал на указательном пальце холодную тяжесть спускового крючка и то страшное сопротивление, которое он преодолел вместе с Хёнджином.       — Я убийца, — прошептал он, и его голос разбился о холодное стекло окна.       Он понимал, что «золотая клетка» захлопнулась окончательно. Раньше он был здесь пленником из-за невыплаченного долга, теперь же он был прикован к Хёнджину общей кровью. Он не мог сбежать не потому, что датчики его засекут, а потому, что он больше не принадлежал миру нормальных людей.       За окном начал накрапывать дождь, смазывая очертания беседок. Феликс подтянул колени к подбородку и закачался из стороны в сторону. Одиночество, которого он так желал в лесу, теперь казалось самым страшным наказанием. В этой тишине его собственные мысли кричали громче, чем Кристофер Бан, когда последний должник был превращен в кашу из крови и костей.       Тьма в комнате казалась осязаемой, она давила на грудь, превращаясь в липкий кисель болота. Во сне Феликс снова бежал, но под ногами была не земля, а скользкие тела, и каждый раз, когда он нажимал на курок, вместо грохота выстрела он слышал собственный захлебывающийся крик.       — А-а-а-а! — Феликс подскочил на кровати, срывая голос.       Его грудь ходуном ходила под мягкой тканью кардигана Хёнджина, пальцы судорожно вцепились в одеяло. Он смотрел в потолок расширенными, безумными глазами, в которых всё еще плясали тени соснового леса, пока не почувствовал чужое присутствие.       Хёнджин сидел на краю кровати. В слабом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы, его силуэт казался высеченным из камня. Он выглядел уставшим, галстук был расслаблен, а рубашка расстегнута у ворота.       — Тише, Ликси, — голос альфы звучал непривычно глухо. — Ты орешь на весь дом.       Феликс перевел на него взгляд, всё еще не понимая, где он находится. Хёнджин смотрел на него с какой-то странной смесью раздражения и холодного любопытства.       — Возможно, я ошибся, — медленно произнес Хван. — Похоже, ты действительно слишком слаб для таких развлечений. Я не рассчитывал на то, что моя красивая вещь, приносящая столько удовольствия, начнет буквально рассыпаться в моих руках после пары выстрелов. Мне не нужен сломанный инструмент, Феликс.       От этих слов по спине омеги пробежал холод, но Хёнджин не ушел. Напротив, он скинул туфли и, не снимая брюк и рубашки, залез под одеяло. Сильными руками он потянул Феликса на себя, заставляя его лечь головой на свою широкую грудь.       Кардиган смялся между их телами. Хёнджин начал медленно, методично гладить Феликса по волосам, запуская длинные пальцы в светлые пряди.       — Тсс... всё закончилось. Спи, — шептал он, и его голос, вибрирующий в грудной клетке прямо под ухом Феликса, действовал гипнотически.       Феликс замер, боясь даже вздохнуть. Он чувствовал себя пойманным зверьком, которого хищник решил не есть сразу, а просто пригреть. В груди снова зашевелились шипы той самой «черной розы» — стокгольмского синдрома. Они кололи легкие, заставляя дыхание прерываться, но под мерный шепот альфы и его теплые поглаживания паника начала отступать.       Шепот Хёнджина был похож на колыбельную маньяка — успокаивающий, но пропитанный властью. Феликс невольно расслабился, чувствуя, как тепло альфы просачивается сквозь шелк рубашки и шерсть кардигана.       «Он делает это только для того, чтобы я не сломался окончательно», — думал Феликс, закрывая глаза. — «Я просто дорогая игрушка, которую он чинит, чтобы завтра снова играть в свои жестокие игры. Без пользы я ему не нужен».       Но, несмотря на эти мысли, он сильнее прижался к Хёнджину, ища спасения от кошмаров у того самого человека, который их создал.

***

      Прошло несколько дней, которые слились для Феликса в один бесконечный, серый и липкий сон. Он стал идеальным. В постели он отдавался Хёнджину с пугающей покорностью, выполняя любое желание альфы на автомате, словно отлаженный механизм. Он не спорил, не плакал, не умолял, он просто присутствовал, позволяя Хвану делать с собой всё, что тому заблагорассудится.       И именно это безмолвное совершенство доводило Хёнджина до белого каления.       Альфа привык ломать сопротивление, упиваться вспышками гнева или страха в глазах Феликса. А теперь перед ним была лишь красивая, дорогая оболочка. Хёнджин бесился. Его раздражала тишина, исходящая от омеги, раздражало то, как Феликс бесшумно перемещался по особняку, словно призрак.       В тот день в кабинете Хвана стояла духота, несмотря на работающий кондиционер. Хёнджин заканчивал тяжелый разговор, сжимая трубку так, что костяшки пальцев побелели.       — Слушай меня внимательно, ублюдок, — процедил он, впиваясь взглядом в Феликса, который сидел в кресле напротив. — Если завтра к полудню деньги не будут на счету, я пришлю к тебе Минги. И поверь, он будет не так терпелив, как я.       Бросив телефон на стол, Хёнджин откинулся на спинку кожаного кресла. Феликс даже не вздрогнул от его крика. Он сидел, поджав ноги, и мерно перелистывал страницы книги, не поднимая головы. Его лицо было бледным и безэмоциональным, как у фарфоровой куклы.       Хёнджину хотелось подойти и вырвать эту чертову книгу, встряхнуть его, заставить закричать или ударить в ответ. Эта «кома» Феликса была его личным поражением. Он хотел сломать омегу под себя, а вместо этого, кажется, просто уничтожил его личность.       — Сюда, Ли, — внезапно рыкнул Хван, и этот звук, низкий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, заполнил кабинет. — Живо ко мне.       Феликс медленно, почти грациозно закрыл книгу, заложив страницу тонкой полоской шелка. Он встал, не выказывая ни тени протеста, и подошел к массивному столу. Его взгляд был направлен куда-то в район галстука альфы — покорный, пустой, мертвый.       Хёнджин резко подался вперед, хватая Феликса за воротник той самой черной рубашки и дергая на себя так, что омега едва не ударился грудью о край стола.       — Посмотри на меня, — прошипел Хван, вглядываясь в медовые глаза, в которых теперь не было ни единой искры. — Ты думаешь, что если превратишься в бездушный манекен, я оставлю тебя в покое? Ты ошибаешься. Мне не нужна кукла, Феликс. Мне нужен ты. Где ты спрятался? — Он больно сжал челюсть Феликса, заставляя его запрокинуть голову. — Отвечай мне! Ты всё еще там, внутри, или мне стоит просто выбросить тебя, как испорченный товар?       В груди Феликса шипы черной розы снова шевельнулись. На мгновение в глубине его зрачков мелькнуло что-то похожее на ту самую искру ужаса из леса, и Хёнджин это заметил.       Хёнджин смотрел на него взглядом хирурга, препарирующего живую ткань. Его голос был ровным, лишенным всякого сочувствия, и от этой будничности угроза казалась еще более неотвратимой.       — Ты думал, что если станешь тихим и удобным, я растрогаюсь? — Хван усмехнулся, и эта усмешка была острее любого ножа из подвала Бана. — Мне скучно, Ликс. А когда мне скучно, я избавляюсь от балласта. Если ты решил быть куклой, то куклы не заслуживают особого отношения. Ты перестанешь быть «моим». Ты станешь просто цифрой в долговой книге. — Он подался вперед, сокращая расстояние между их лицами так, что Феликс мог видеть каждое движение его зрачков. — Ты ведь знаешь, что будет дальше. Я сам отвезу тебя обратно к Крису. И на этот раз бинокль будет в руках у кого-то другого, а ты будешь тем, кто бежит босиком по грязи. Только вот за твоей спиной будет не только ружье, но и судьба твоей матери. Она ведь слабая, Ликси. Долго не протянет, когда узнает, что тебя скормили псам. А сестра... детский дом — суровое место для такой крохи.       Это был точный, хирургический удар в самое больное место. Хёнджин видел, как разрушается эта ледяная стена «коматозного» спокойствия. Защитный механизм Феликса треснул, и через эту трещину хлынул первобытный, чистый ужас.       Первая слеза сорвалась и прочертила дорожку по бледной щеке, а за ней хлынул целый поток. Феликс задрожал так сильно, что его зубы начали выбивать дробь.       — Нет! Пожалуйста, Хёнджин, нет! — его голос сорвался на надрывный, болезненный вой. — Я не буду! Я не кукла! Смотри, мне уже лучше, я... я снова такой, как прежде! Клянусь!       Омега, захлебываясь слезами и собственным криком, начал лихорадочно, дрожащими пальцами расстегивать пуговицы рубашки. Он действовал в состоянии полного аффекта, движимый единственным желанием — доказать свою «полезность», выкупить жизнь близких единственной валютой, которая у него осталась.       Рубашка упала на ковер. Следом полетели джинсы. Феликс остался стоять абсолютно нагим посреди кабинета, освещенного лампами, под тяжелым, плотоядным взглядом альфы. Его тело била крупная дрожь, плечи вздрагивали от рыданий, но он заставил себя смотреть прямо на Хёнджина, демонстрируя свою полную доступность и покорность.       Хван довольно откинулся на спинку массивного кожаного кресла, широко расставив ноги. Его взгляд медленно, с тягучим удовольствием скользил по беззащитному телу омеги, отмечая каждую деталь, каждую дрожь мышц. Искры безумия и жизни вернулись в глаза Феликса, да, это был ужас, но это была эмоция.       — Вот так гораздо лучше, малыш, — протянул Хёнджин, и в его голосе снова зазвучала та самая дьявольская ласка. — Видишь, как быстро ты «выздоровел»? Иди сюда. На колени. Докажи мне, что ты действительно готов быть прежним Феликсом.       Феликс, спотыкаясь и всхлипывая, двинулся к нему, понимая, что его только что вернули из одного ада в другой, но на этот раз он сам добровольно надел на себя ошейник.       Хёнджин смотрел на Феликса так, словно тот был не человеком, а редким насекомым, которое он только что пришпилил булавкой к коллекции. В его глазах не было жалости — только холодное, исследовательское удовлетворение. Он наслаждался тем, как Феликс, ломаясь, пытается склеить свою личность из осколков страха.       — Раз ты утверждаешь, что «выздоровел», — начал Хёнджин, медленно расстегивая ремень на своих брюках, — давай проверим, насколько глубоко зашло твоё послушание.       Хван не встал. Он продолжал сидеть, позволяя Феликсу дрожать на холодном полу кабинета. Его приказы были направлены на то, чтобы стереть последние остатки достоинства, которое Феликс пытался сохранить, закрываясь книгами в кресле.       — Начни с того, — Хёнджин указал на свои туфли, — что покажи мне, как сильно ты боишься возвращения к Кристоферу. Я хочу слышать твой голос, Ликс. Расскажи мне, на что ты готов пойти, чтобы остаться в этом доме. На коленях. И не смей отводить глаз.       Феликс, задыхаясь от собственных рыданий, потянулся к нему. Шипы стокгольмского синдрома внутри него уже не просто кололи, они проросли сквозь волю, превращая боль в единственную форму привязанности, которую он мог себе позволить.       Феликс действовал как в тумане, его сознание сузилось до одной единственной цели — выжить и удержать Хёнджина от звонка Бану. Он подполз ближе, его колени обжигала ворсистая ткань ковра, а кожа покрылась мурашками от холодного воздуха кабинета и липкого страха.       — Пожалуйста... Хёнджин-и, я всё сделаю, — шептал он, срываясь на хрип. — Я буду кем угодно. Твоим псом, твоей вещью... Я никогда больше не замолчу, я буду смеяться, когда ты захочешь, я буду убивать, если ты прикажешь. Только не отдавай меня ему. Не трогай маму...       Он протянул дрожащие руки к ремню Хёнджина. Его пальцы, тонкие и бледные, судорожно возились с пряжкой, пока он пытался заглянуть в глаза альфе, изливая в уши потоки отчаянной лести. Но Хёнджин смотрел на него сверху вниз с пугающей ясностью. Он видел Феликса насквозь: видел его стратегию, видел его попытку соблазнить, чтобы отвлечь от угрозы.       Хван не шелохнулся. Он позволил Феликсу высвободить свой член, позволил горячим губам омеги коснуться своей кожи, но его рука в этот момент потянулась не к волосам Ликса, а к кнопке селектора на столе.       — Минхо, — голос Хёнджина прозвучал сталью в тишине кабинета. — Зайди с отчетами по поставкам. Сейчас же.       Феликс замер. Его глаза расширились, он хотел отпрянуть, прикрыться, убежать в угол, но железная хватка Хёнджина мгновенно легла на его затылок, вжимая лицо омеги в свои бедра.       — Не смей двигаться, — предупредил Хван, и в этот момент дверь распахнулась.       Минхо вошел четко, по-военному, с папкой в руках. Он успел сделать лишь два шага, прежде чем его взгляд упал на сцену у стола. Его лицо вмиг стало серым, а пальцы так сильно сжали документы, что бумага жалобно хрустнула.       Феликс зажмурился. Он стоял на коленях, полностью обнаженный, в самой постыдной позе, которую можно представить, под прицелом глаз человека, который всё еще видел в нем того хрупкого мальчика из прошлой жизни.       — Продолжай, Ликси, — приказал Хёнджин, смотря прямо на Минхо. — Не отвлекайся на персонал. Минхо, читай отчет. Я хочу слышать цифры, пока мой омега доказывает мне свою преданность.       Для Феликса это было дно. Его «черная роза» в груди расцвела окончательно, но теперь её шипы прошили его насквозь, пригвоздив к Хёнджину. Он перестал плакать. В какой-то момент его взгляд, направленный в пол, стал абсолютно пустым. Если Минхо видит его таким... если всё человеческое в нем уже растоптано здесь, на этом ковре, то больше бояться нечего.       — Первая... первая партия прошла таможню, — голос Минхо дрогнул, но он заставил себя смотреть в текст, игнорируя то, как Феликс судорожно вздрагивает у ног босса. — Задержек не... не предвидится.       Хёнджин довольно улыбнулся, запустив пальцы в волосы Феликса и грубо направляя его движения.       Минхо закончил читать, его голос к концу сорвался на шепот. Он стоял неподвижно, глядя, как рука Хвана властно гладит голову Феликса, словно тот был преданным псом.       — Свободен, Ли, — бросил Хёнджин.       Минхо развернулся и вышел, не сказав ни слова. Когда дверь закрылась, в кабинете повисла удушающая тишина.       Феликс медленно отстранился, его лицо было мокрым от слез, но взгляд оставался застывшим. Он посмотрел на Хёнджина — своего спасителя и своего главного палача.       — Теперь... — прошептал Феликс, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Теперь ты доволен? Я достаточно «живой» для тебя?       — Теперь самое «то», — довольно выдохнул Хёнджин, снова откидываясь на спинку кожаного кресла.