Рубежи

23:30. Лагерь «Стаи». Костер догорает, но жизнь кипит. Физик сидел на перевернутом ящике, задумчиво глядя на Ворона и Корнета, которые в сотый раз что-то паяли при свете переносной лампы. Рядом с ним пристроился Бизон — официально «контролировал соблюдение техники безопасности», неофициально — просто не хотел идти в душный вагончик. — Капитан, — начал Физик с видом заслуженного академика. — Вы наблюдаете эту клиническую картину? Два молодых организма, истощенных учебно-боевыми нагрузками, вместо отдыха терзают радиодетали. Это же классический сублимационный синдром. — Чего? — буркнул Бизон, не отрывая взгляда от паяльщиков. — Ну, когда не получается с девушками, мозг переключается на технику. Компенсаторный механизм. Ворон вон уже третью схему спалил, а Корнет вместо того, чтобы спать, калькулятором щелкает, рассчитывая емкость конденсатора. У обоих глаза красные, руки трясутся. Явный перегруз. — У Корнета руки не трясутся, — машинально возразил Бизон. — Он сегодня вполне уверенно себя держал. Физик медленно повернул голову и уставился на капитана с прищуром. — О-о-о. Вы заметили. Вы следили. Вы оцениваете конкурента. — Я оцениваю подчиненного, — отрезал Бизон. — Конечно-конечно. А то, что вы сейчас сожгли мою самокрутку, потому что смотрели не на огонь, а в сторону Корнета — это чисто профессиональный интерес. Бизон опустил взгляд на тлеющий пепел между пальцев и выругался сквозь зубы. — Заткнись, Физик. — Молчу, молчу. Я только замечу, что у Корнета сегодня был облом века. А он сидит и паяет с таким лицом, будто собирает не блок питания, а план мести всему миру. Это значит — характер есть. Или мазохизм. Но второе я лечить не умею. В этот момент устройство Ворона издало жалобный писк и выпустило струйку синего дыма. — Твою ж… — выдохнул Ворон. — Опять! — Я говорил — поставь диод! — зашипел Корнет. — Ди-од! Три буквы! Это не бином Ньютона! — Сам ты бином! У меня там цепь обратной связи разомкнулась! — Какая цепь, ты там плюс с минусом перепутал! — Не мог я перепутать, я цветовую маркировку трижды проверил! — Ты дальтоник, Ворон! У тебя в личном деле написано! — Это было в детстве и неправда! Физик с наслаждением откинулся на ящике и сложил руки на груди. — Капитан, я требую премию за моральный ущерб. Эти двое ежевечерне дарят мне столько позитива, сколько я за год на учениях не получаю. Это же цирк дю Солей на минималках. — Угу, — Бизон едва заметно улыбнулся. — И главное — каждый раз одно и то же. Как сериал, в котором новые серии, а сценарий тот же. — Ну, у сериала есть потенциал. — Физик понизил голос до заговорщицкого шепота. — Я, кстати, заметил: Корнет сегодня после отказа Умы вон ту микросхему пятый раз перепаивает. Сосредоточенный, как сапер на минном поле. А если присмотреться — он вообще не на схему смотрит, а в сторону женского вагончика. Через стену. Рентгеновским зрением. Бизон проследил взгляд. Действительно, Корнет смотрел куда-то в темноту, а паяльник в его руке давно уже остыл. — Так, — Бизон резко поднялся. — Хватит бездельничать. Ворон, Корнет — марш спать. Завтра в шесть подъем, а вы тут парниковый эффект разводите. — Мы почти доделали! — запротестовал Ворон. — Доделаете завтра. Или после победы в мировом чемпионате по радиоэлектронике. Лично отправлю вас на международные соревнования, чтобы не мешали командованию спать спокойно. — А можно? — оживился Ворон. — Нет. Это была угроза. Свободны. Ворон и Корнет, переглянувшись, нехотя свернули хозяйство. Корнет на прощание еще раз глянул в сторону женского корпуса, вздохнул и поплелся к себе. Физик проводил их взглядом и философски заметил: — Удивительное дело, капитан. Корнет страдает от неразделенной любви к Уме. Ворон сочувствует, но чисто гипотетически тоже не прочь, если у Корнета не сложится. А вы, как главный бенефициар этой драмы, только что разогнали их спать, чтобы они не мешали вам тут… ну, я не знаю… думать о высоком? Бизон медленно повернул голову. В его взгляде читалось обещание страшной кары. — Физик. — Да? — Ты сегодня дежурный по штабу? — Ну да. — Значит, в четыре утра подъем. Идешь проверять периметр. Пешком. С севера на юг. Вдоль всего полигона. — Но там же пятнадцать километров! — А ты разговорчивый. Прогуляешься, подышишь воздухом. Заодно сублимационный синдром полечишь. Физик открыл рот, закрыл, потом с чувством глубокого уважения к заслугам командования кивнул. — Так точно, капитан. Я всё понял. Вопросов не имею. Спокойной ночи. Он встал и, уходя, тихо, но так, чтобы Бизон слышал, пробормотал: — Лучше бы сразу сказал: «Физик, иди спать, я тут буду охранять покой моей ненаглядной снайперши». Я бы понял. А то — периметр, пешком, пятнадцать километров… Эх, тяжела доля штатного остряка. Бизон проводил его взглядом, достал сигарету, но зажигалку не нашел. И тут из темноты появилась рука с зажженной спичкой. — Долго же ты с ним возишься, — сказала Ума, присаживаясь рядом на ящик. Она была в спортивном костюме, волосы мокрые после душа. — Он бессмертный, — буркнул Бизон, прикуривая. — Я его уже трижды на периметр отправлял. Он возвращается со схемами новых глушилок и рапортом о встрече с лисой. — С лисой? — Говорит, она ему идеи подсказывает. Я проверял — никакой лисы нет. Он сам с собой разговаривает. — С талантливыми людьми сложно, — улыбнулась Ума. — Ага. Особенно когда они слишком умные и слишком много болтают. Они замолчали, глядя на тлеющие угли. Где-то в кустах стрекотал сверчок. Бизон чувствовал тепло ее плеча в сантиметре от своего — они сидели достаточно близко, чтобы это было почти интимно, и достаточно далеко, чтобы сохранять видимость субординации. — Ты зачем пришла? — спросил он тихо. — Воды попить, — она кивнула на кружку в руках. — И заодно проверить, не замучил ли наш главный инженер командование до инфаркта. — Почти. Но я держусь. — Вижу. — Она помолчала. — Корнет сегодня ко мне подходил. — Я в курсе. — И что ты думаешь? Бизон долго молчал, глядя на огонь. — Думаю, что он смелый парень. И талантливый. И… у него всё впереди. — А у нас? — тихо спросила она. Он повернул голову и посмотрел ей в глаза. В отсветах костра они казались янтарными, теплыми. — А у нас… уже есть что-то позади. И это либо тянет нас назад, либо толкает вперед. Я выбираю вперед. Она кивнула, принимая ответ. — Тогда давай двигаться. Только без резких рывков. Я еще не научилась доверять… этому. — Я умею ждать, — сказал он. — Всю жизнь этому учился. Еще пару месяцев как-нибудь протяну. — Год, — поправила она. — Минимум. — Два. С учетом твоего упрямства. — Три. Чтобы ты точно понял, что я не та девчонка-сержант. Он усмехнулся. — Договорились. Три года. А потом я уйду на пенсию и буду сидеть у твоего кабинета с цветами, как назойливый поклонник. — У меня не будет кабинета. Я полевая крыса. — Значит, буду ждать на полигоне. С термосом. — С чаем? — С твоим любимым. Бергамот. Она улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему, открыто. — Ты запомнил. — Я много чего запомнил. Они снова замолчали. Тишина была уютной, без напряжения. Просто двое людей, которые наконец перестали убегать друг от друга.

***

Тем временем в кустах. — Ш-ш-ш, ты наступил мне на ногу! — Сам не шевелись! Они нас заметят! — Как они нас заметят, если мы за маскировочной сеткой? — Я не брал маскировочную сетку! — А это что тогда? — Это… ну, это просто старый брезент! — Господи, Кот, ты хуже Физика. — Я, между прочим, пытаюсь проявить романтическую жилку! — Подглядывание — не романтика. Это нарушение устава, статья… — Да какая статья?! Я забочусь о моральном климате в коллективе! — Ты просто старый извращенец! — А вот это обидно, Мура. Очень обидно. — Тсс! Они встают! Мура и Кот замерли под брезентом, наблюдая, как Бизон и Ума поднялись и медленно пошли в сторону жилых вагончиков. Он проводил ее до двери, задержался на секунду — и разошлись в разные стороны. Никаких поцелуев, объятий, клятв. Просто кивок, взгляд, едва заметное касание пальцев на прощание. — И это всё? — разочарованно выдохнул Кот. — Я думал, там будет драма! Страсть! Разрыв шаблонов! — Ты слишком много сериалов смотришь, — фыркнула Мура, выбираясь из-под брезента. — У нормальных людей всё сложнее. — У нас с тобой, например, вообще катастрофа, — подхватил Кот, отряхивая коленки. — Я за тобой полгода ухаживаю, а ты меня всё гоняешь. Никакой определенности. — Полгода? — Мура подняла бровь. — Ты считал? — Каждый день. Отмечал в календаре. Красным маркером. С восклицательными знаками. — Боже, какой же ты… — она закатила глаза, но в голосе проскользнула теплая нотка. — Какой? Настойчивый? Романтичный? Преданный? — Ненормальный, — закончила Мура, но не удержалась и улыбнулась. — Ладно, пошли отсюда. А то еще кто-нибудь увидит, как мы тут в кустах сидим. — А если увидят — скажем, что проводили тактическую разведку, — предложил Кот, выбираясь следом. — Местности. На предмет засад. — В десять вечера. В кустах у женского общежития. Очень тактично. — Ну, разведка никогда не спит. Мура вздохнула, но когда они пошли к вагончикам, вдруг замедлила шаг и спросила: — Ты правда календарь ведешь? Кот на секунду замер, потом полез во внутренний карман куртки и вытащил маленький, потрепанный блокнот. — Вот. Двести тринадцатый день. Сегодня. Мура взяла блокнот, пролистала. Там действительно были аккуратные отметки, иногда комментарии: «Сегодня улыбнулась», «Сказала "спасибо"», «Ругалась, но глаза смеялись». Она закрыла блокнот и вернула ему. Лицо ее было непроницаемо, но голос дрогнул: — Ты совсем больной, Кот. — Я знаю, — кивнул он. — Иди спать. — Иди ты. — Нет, ты иди. Я еще постою. Периметр проверю. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом резко развернулась и почти побежала к своему вагончику. У двери остановилась, обернулась и крикнула в темноту: — Двести четырнадцатый завтра будет! И скрылась внутри. Кот остался стоять посреди лагеря с блокнотом в руках и совершенно идиотской улыбкой на лице.

***

00:15. Вагончик «Акул». Полная темнота, только свет от планшета Корнета. — Ты спишь? — шепотом спросил Ворон. — Нет, — так же шепотом ответил Корнет. — О чем думаешь? — О диоде. — Врешь. — Вру. О ней. — Я знаю. Я видел, как ты на нее смотрел. — Плохо получилось, да? — Нормально. Только паяльник чуть штаны не прожег. Я думал, ты вообще не заметишь. Корнет вздохнул и отложил планшет. — Ворон, а как ты понимаешь, что это — не просто увлечение? Что это по-настоящему? Ворон долго молчал. Потом ответил: — Когда я думаю о своем будущем, я представляю технику, полигоны, взрывы. А ты когда о будущем думаешь — ты её представляешь. Это и есть диагноз. — И что мне делать? — А что тут можно сделать? Ждать, надеяться, не облажаться. И паять нормально, а не как вчера. Потому что если ты спалишь штаб-квартиру «Стаи» своим недо-конденсатором, тебя сначала убьет Физик, потом Бизон, а потом уже она добивать не захочет. Потому что стыдно будет. Корнет тихо засмеялся. — Ты хороший друг, Ворон. — Знаю. А теперь спи. Завтра опять будем великие открытия совершать. — Какие? — Ну, например, как подключить паяльник к армейскому аккумулятору и не спалить лагерь. — Мы это уже пробовали. — Значит, добьем эксперимент до победного. — Спокойной ночи. — Спокойной. И Корнет… — М? — Она тебя заметила. Это уже половина успеха. Ворон отвернулся к стенке, а Корнет еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Где-то за тонкой перегородкой тихо посапывали сослуживцы, а за окном шумел ночной лес. И в этом лесу, в вагончике на другой стороне лагеря, спала та, о которой он думал. А рядом с ней, в соседней койке, спала та, о которой думал Ворон — но об этом они не говорили. Пока не говорили.

***

00:45. Тот самый вагончик. Женская половина. Аврора лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Рядом на тумбочке тихо работал анализатор воздуха — её личная привычка, оставшаяся с прошлых командировок. Мура уже давно сопела, свернувшись калачиком, и во сне была похожа не на грозного снайпера, а на уставшую кошку. Аврора думала о сегодняшнем вечере. О взгляде Бизона — отстраненном, холодном, ставящем границу. О взгляде Витязя — горячем, отчаянном, честном. О своих собственных чувствах, которые оказались такими запутанными. Она вспоминала, как он сидел рядом у костра и говорил: «Ты смотришь не туда». Как он сжал её пальцы — сильно, но бережно. Как ушел, не дожидаясь ответа, давая ей время. «Подумай, — сказал он. — Не сейчас. Когда будешь готова». А она думала. И чем больше думала, тем отчетливее понимала: восхищение Бизоном было как красивая, но чужая картина в музее. Ею можно любоваться, но нельзя забрать домой. А Витязь… он был рядом. Реальный. Тёплый. С его разбитыми костяшками и тихой решимостью. Она осторожно, стараясь не разбудить Муру, достала телефон. Набрала сообщение, стерла. Набрала снова. «Ты не спишь?» Отправила и замерла. Через минуту пришел ответ. «Нет. Тоже думаю.» «О чем?» «О том, что иногда судьба дает второй шанс. И важно его не упустить.» Она улыбнулась в темноту. Её собственные слова, сказанные у костра. Он запомнил. «И как ты собираешься его не упускать?» Пауза. Минута, две. Она уже думала, что он заснул. «Завтра. После учений. Если разрешишь — я скажу тебе всё. Не по уставу. По-человечески.» Аврора прижала телефон к груди. Сердце колотилось где-то в горле. «Разрешаю.» Она выключила экран и закрыла глаза. Завтра будет длинный день. Но теперь у неё было что ждать. Не призрачную тень легенды, а живого человека, который прямо сейчас лежит в темноте и смотрит в тот же потолок, думая о ней. Где-то на другом конце лагеря Витязь убрал телефон в изголовье и уставился в серую мглу. Он не улыбался. Он просто дышал — глубоко, ровно, впервые за долгое время чувствуя, что находится именно там, где должен быть. 01:00. Штабной вагончик. Бизон и Кот. — Ты чего не спишь? — спросил Бизон, застав Кота за разбором какого-то механизма. — Не могу, — честно признался Кот. — Она сказала «двести четырнадцатый». Это почти обещание. — Это просто число, — буркнул Бизон, разливая остатки чая. — Нет. Для меня — нет. — Кот отложил детали и посмотрел на друга. — Ты знаешь, я ведь никогда никого так долго не ждал. Всегда легко относился. Пришла — хорошо, ушла — ну и ладно. А она… как заноза. И я даже вытаскивать не хочу. Пусть сидит. Бизон молчал, грея ладони о кружку. — Мы с тобой странные, Боря. Оба выбрали женщин, которые нас посылают дальше полигона. Обе — снайперы, обе — с характером, обе — упрямые до невозможности. И обе, судя по всему, стоят этого. — Ума не посылает, — возразил Бизон. — Пока нет. Но я бы на твоем месте не расслаблялся. У неё талант к сюрпризам. Бизон хмыкнул. — Знаю. Это меня в ней и держит. Кот покачал головой и снова взялся за механизм. — Ладно, иди спать, командир. Я тут еще посижу. Мне надо доделать подарок. — Кому? — Да так… одной колючей особе. На двести четырнадцатый день. Бизон допил чай, поднялся и на выходе задержался: — Кот. — М? — Удачи. — Тебе тоже, Боря. Тебе тоже. Дверь вагончика закрылась, оставив Кота одного в круге желтого света. Он смотрел на недоделанный механизм и улыбался. Ночь обещала быть долгой, но за окном уже начинал брезжить рассвет. Двести четырнадцатый день наступал.