Невыдуманные истории, о которых невозможно молчать

      Утро в Нод-Крае встретило их хмурым небом и пронизывающим ветром, который, казалось, пробирал до самых костей, невзирая на плотную ткань формы Светоносца. Флинс, застегивая воротник, поймал в зеркале осколка льда своё отражение и поморщился. Горло саднило, в висках пульсировала тяжёлая, ватная боль, а в носу не проходило противное щекочущее ощущение, от которого то и дело хотелось тереть переносицу. Он шмыгал, пытаясь избавиться от него, но оно возвращалось снова и снова. «Прекрасно, — подумал он, безуспешно пытаясь прочистить окончательно заложенный нос. — Именно сегодня, когда предстоит сопровождать Лауму в Замороженные пустоши».       Их миссия была деликатной: Лауме, как Посланнице Лунного Хора, нужно было провести ритуал успокоения духа древнего зверя, потревоженного недавней бурей. Флинс вызвался сопровождать её как знаток местности и, как он сам себе признался, просто чтобы провести с ней больше времени. Её спокойная мудрость и тихая сила притягивали его, словно свет маяка в его собственной одинокой ночи.       Встретившись у кромки леса, он учтиво поклонился, стараясь дышать поверхностно и не делать резких вдохов.       — Госпожа Лаума. Надеюсь, вы готовы к прогулке. Говорят, ветер сегодня… своеобразный. Лаума, чьи бирюзовые глаза блеснули из-под длинной чёлки, мягко улыбнулась.       — Ветер чувствует приближение зимы, господин Флинс. Но я благодарна вам за компанию.       Флинс кивнул и, не сдержавшись, резко втянул воздух. Этого оказалось достаточно, чтобы пыльца морозника, растущего у тропы, защекотала воспалённую носоглотку. Он почувствовал знакомое нарастающее жжение в носу — то самое, от которого невозможно избавиться, пока оно не достигнет пика. Дыхание перехватило, глаза на секунду прикрылись сами собой. Флинс замер, прикрывая рот перчаткой, но тело уже выгнулось в судорожном спазме, и из груди вырвался звонкий, неожиданно громкий чих, эхом разлетевшийся между сосен и вспугнувший стайку снегирей. Он моргнул, чувствуя, как после этого защипало в носу с новой силой, и торопливо провёл пальцем под носом:       — Прошу прощения, — его голос слегка осип. — Цветы… весьма навязчивы сегодня.       Он тут же мысленно выстроил план: держаться на расстоянии, не подходить близко, не показывать слабости. Лаума — воплощение заботы о лесе и его обитателях. Если она поймёт, что он болен, она либо отложит миссию, либо начнёт опекать его, а он не мог допустить, чтобы его состояние стало для неё обузой. Он должен быть для неё надёжным проводником, а не жалким простуженным ратником.       Они двинулись вперёд. Флинс старался идти на шаг позади, пользуясь тем, что ветер дует в спину. Но коварный организм не желал подчиняться приказам. Через каждые несколько минут в носу начинало нестерпимо свербеть. Флинс замирал, пытаясь унять это ощущение: зажимал переносицу пальцами, задерживал дыхание, сглатывал — всё было бесполезно. Жжение нарастало, щекотало изнутри, заставляло глаза слезиться, и в конце концов прорывалось наружу серией судорожных, сотрясающих всё тело выдохов. Голова каждый раз запрокидывалась, плечи вздрагивали, и он прикрывал лицо локтем или платком, дожидаясь, пока спазм отпустит. После приступа он судорожно шмыгал носом, пытаясь хоть немного прочистить дыхание, и промокал влажные от слёз уголки глаз. Платок быстро намок, а носоглотка саднила ещё сильнее.       — Господин Флинс? — Лаума обернулась, в её взгляде мелькнуло беспокойство. — Вам нехорошо?       — Пустяки, — выдохнул он, пряча платок в карман и снова шмыгая носом. — Лёгкое раздражение. Местная флора, знаете ли, богата аллергенами.       Лаума склонила голову, её оленьи рожки блеснули в тусклом свете.       — Странно. Обычно я чувствую настроение растений. Сегодня они тихи. Но если вы говорите…       — Уверяю вас, — перебил Флинс, изо всех сил стараясь, чтобы его улыбка выглядела обаятельной, а не вымученной. — Всё в полном порядке. Прошу, продолжайте. Ритуал требует точного времени.       Она кивнула и пошла дальше. Флинс шмыгнул носом, чувствуя, как защипало снова. Он снова зажал переносицу, пытаясь подавить приступ — вдохнул, задержал дыхание, но это лишь сделало его более мучительным. Щекотание становилось всё невыносимее, дыхание перехватило, рот приоткрылся в попытке вдохнуть, но вместо воздуха вырвался прерывистый, сдавленный выдох. Он замер на мгновение, чувствуя, как жжение достигло пика, и понял — не сдержать. Глаза сами собой закрылись, и тело снова содрогнулось. После этого он несколько раз судорожно втянул воздух ртом, пытаясь отдышаться, и снова шмыгнул носом. Голова после таких приступов начинала кружиться всё сильнее.

***

      Проблемы начались, когда они вошли в ущелье Шёпота. Флинс, у которого от постоянных приступов и насморка окончательно закружилась голова, выбрал неверный ориентир. Вместо безопасного перевала, он повёл их по карнизу, который из-за недавнего схода лавины стал крайне ненадёжным.       — Госпожа Лаума, осторожнее здесь, камни могут быть скользкими… — начал он, и в этот момент его нос предательски защипало с новой силой.       Флинс замер на полуслове, чувствуя, как жжение нарастает где-то глубоко в носоглотке. Он попытался удержать равновесие и справиться с приступом одновременно — вдохнул, задержал дыхание, но щекотание стало невыносимым, растеклось по всему носу, заставило глаза защипать. Это было невозможно. Тело выгнулось в судорожном спазме, голова дёрнулась вперёд, и из груди вырвался громкий, сотрясающий выдох. От резкого движения его нога соскользнула, и он, взмахнув руками, покатился вниз по осыпи, подняв тучу снега и мелких камней.       — Флинс!       Лаума метнулась за ним с грацией лесной лани. Когда снег осел, он сидел на камнях, оглушённый, сбивший дыхание и… сотрясаемый приступами один за другим. Пыль от камней забилась в нос, и теперь чихи следовали непрерывной чередой, не давая перевести дух. Его тело содрогалось, плечи ходили ходуном, между судорожными выдохами он судорожно хватал воздух ртом, пытаясь вдохнуть, но новый приступ накатывал раньше, чем успевал отдышаться. Глаза слезились, нос предательски тёк, и он чувствовал себя совершенно беспомощным.       — Не двигайтесь, — голос Лаумы звучал тихо, но властно. Она опустилась рядом на колени, и Флинс почувствовал исходящее от неё тепло. Её рука мягко, но настойчиво коснулась его лба.       — Вы горите, — констатировала она очевидный факт. — И это не пыльца. Вы больны.       Флинс попытался встать, чувствуя себя последним глупцом. От резкого движения в носу снова защипало, и он замер, пытаясь подавить приступ, но получилось только судорожно втянуть воздух и, не сдержавшись, резко чихнуть в сгиб локтя, снова содрогаясь всем телом. После этого он шмыгнул носом и выдохнул:       — Я в порядке. Просто небольшой жар. Нам нужно идти дальше, время… Время вышло. Из-за его падения шум привлёк внимание местных обитателей. Из-за скал показалась пара хиличурлов-разбойников, которых не должно было быть в этом районе. Они явно искали лёгкую добычу.       Флинс мгновенно вскочил, заслоняя Лауму, и призвал своё копьё. Электро разряды заискрили вокруг древка. Он сделал шаг вперёд, намереваясь быстро разобраться с угрозой, но организм, ослабленный болезнью, не простил резкого подъёма и выброса адреналина.       — Древний обряд: Тайный свет! — выкрикнул он, активируя навык. Копьё вспыхнуло. Но вместо чёткого выпада, он покачнулся. Закружилась голова. А следом — снова накатил приступ.       Флинс почувствовал знакомое щекотание в носу и понял, что сейчас это случится. Он попытался подавить, задержав дыхание и с силой зажимая переносицу, но это лишь заставило его пошатнуться — тело требовало выдоха, мышцы напряглись, из горла вырвался сдавленный хрип. Не выдержав, он с шумом выдохнул, снова содрогаясь, и от этого резкого движения его нога снова наступила на край осыпи. Он не упал, но в этот момент хиличурлы атаковали.       Один из них бросил в него камень. Флинс, сотрясаемый новым приступом и пытаясь сфокусировать зрение сквозь выступившие от напряжения слёзы, неуклюже отбил его копьём, но второй хиличурл зашёл сбоку, целясь в Лауму.       — Нет! — хрипло крикнул Флинс, бросаясь наперерез.       Он оказался между Лаумой и дубиной хиличурла. Удар пришёлся в плечо, сбивая с ног. Флинс упал на колени, выронив копьё, и его снова сотряс очередной мучительный спазм — долгий, выматывающий, от которого перед глазами поплыли тёмные круги. Ситуация стала откровенно опасной. План «не заставлять её переживать» провалился с треском. План «не заразить» тоже — они сидели в обнимку в снегу. И миссия была под угрозой срыва из-за его беспомощности.       Но в следующее мгновение мир вокруг изменился. Лаума, отступив на шаг, закрыла глаза. Воздух вокруг неё задрожал. Её фигура начала светиться мягким серебристым светом. Когда она открыла глаза, её зрачки сияли, как две маленькие луны. Она шагнула вперёд, и на месте её ног возникли копыта грациозного оленя. Она обратилась — предстала в своей истинной, благословенной форме, наполовину женщина, наполовину лесная лань, с огромными, светящимися рогами.       От неё исходила такая мощная волна спокойствия и силы, что хиличурлы замерли на месте, задрожали и, бросив оружие, бросились наутек.       Лаума подошла к сидящему на снегу, обессиленно кашляющему Флинсу. Свет померк, и она снова опустилась рядом с ним, уже в своём обычном облике.       — Вы пытались меня защитить, — тихо сказала она, и в её голосе не было упрёка, только удивление и теплота. Флинс шмыгнул носом, чувствуя себя разбитым и уничтоженным. Он хотел ответить, но в носу снова защипало, и вместо слов из груди вырвался слабый, почти жалобный чих — он успел только отвернуться и прикрыться локтем, снова вздрагивая. После этого он судорожно выдохнул и прошептал:       — Простите. Я всё испортил. Ваш ритуал, моя миссия… Я хотел быть для вас опорой, а стал обузой.

***

      Лаума мягко улыбнулась и, к его удивлению, присела прямо в снег рядом с ним. Она протянула руку и коснулась его раскрасневшейся щеки. Её ладонь была прохладной и невероятно приятной.       — Обузой? — переспросила она. — Тот, кто, будучи при смерти, бросается под удар, чтобы защитить другого, — не обуза. Он — герой. Или, по крайней мере, очень дорогой сердцу человек.       Флинс замер, забыв даже о том, что его всё ещё мучительно щиплет в носу. Её слова отозвались в нём теплом, куда более сильным, чем жар.       — Я… я не герой, — прошептал он. — Я просто… хотел быть рядом.       — Тогда будьте, — просто ответила Лаума. — Таким, какой вы есть. Даже простуженным.       Она помогла ему подняться. Ритуал всё же нужно было провести. Но теперь всё изменилось. Лаума больше не позволяла ему идти позади. Она взяла его за руку своей прохладной, тонкой ладонью и вела за собой, выбирая безопасную дорогу. Флинс, с трудом переставляя ноги, чувствовал себя мальчишкой, но в то же время на душе у него было удивительно легко и покойно. Когда в носу снова начинало щипать и он замирал, чувствуя приближение очередного приступа, Лаума лишь крепче сжимала его ладонь и терпеливо ждала, пока его перестанет сотрясать. Он больше не пытался сдерживаться или отворачиваться — просто зажмуривался, вздрагивал, а после устало выдыхал и шмыгал носом, и она всё это время была рядом.       Когда они добрались до гнезда духа, Лаума начала петь. Её голос, чистый и древний, полился над заснеженными скалами, и Флинс, сидя на камне поодаль и кутаясь в плащ, чувствовал, как эта песня успокаивает не только разбушевавшуюся стихию, но и его лихорадочную душу.

***

      Миссия была завершена. Дух успокоился. Они возвращались обратно уже в сумерках. Флинс, обессиленный, но счастливый, опирался на плечо Лаумы. Периодически его всё ещё сотрясали приступы неконтролируемого чихания, но теперь он не пытался их скрывать — просто замирал на секунду, чувствуя знакомое жжение, дышал прерывисто, и наконец, зажмурившись, вздрагивал всем телом, прикрывая рот ладонью, после чего устало выдыхал и снова шмыгал носом.       — Мне… — начал он, но договорить не успел — нос предательски защипало, и он снова замер, судорожно втягивая воздух. Лаума остановилась, терпеливо дожидаясь. Флинс вздрогнул, прикрывая лицо, потом выдохнул и виновато улыбнулся: — …неловко, что вы несёте моё копьё.       — А мне неловко, что такой сильный мужчина стесняется своего состояния при мне, — парировала Лаума. — Не надо, Флинс. Я не из тонкого стекла. И ваша хворь меня не возьмёт.       Флинс улыбнулся. Впервые за этот безумный день — искренне и расслабленно.       — Вы удивительная, госпожа Лаума.       — Я знаю, — она подняла на него взгляд, в котором плясали серебряные искры. — А вы удивительный глупец. Идёмте. Дома я заварю вам чай из морозника. Говорят, он отлично помогает от… своеобразного ветра.