off to the races (formerly the call from milan)

      Видео из Милана — вот причина, по которой Коннор всегда говорил «нет».       Бывали времена — около шести недель прошлой весной и снова во время зимнего пресс-тура, — когда Коннор знал, каково это: быть единственным объектом внимания Хадсона. Это чувство похоже на кайф, на то самое сокровенное «я никогда никому этого не рассказывал» в два часа ночи, на замирание сердца за секунду до того, как впервые произносишь «я», «люблю» и «тебя» в одном предложении.       Но Коннор с самого начала знал: то, что происходило между ним и Хадсоном, не являлось и не могло являться чем-то уникальным. Коннор судил это по тому, как Хадсон рассказывал о своих друзьях, о предыдущих проектах — он был понемногу влюблён в каждого. Ему было легко касаться кого-то, заботиться и погружаться в чувства, гиперфиксироваться, а затем остывать и двигаться дальше.       Сегодня этим человеком мог стать Коннор, но не навсегда.       Поэтому, хотя и были моменты, когда Коннор хотел, отчаянно его хотел, и знал, что Хадсон с радостью примет всё, что он готов дать, — он никогда не переступал черту. Иногда жалел об этом: после вечеринки по случаю окончания съёмок, когда вернулся в свою квартиру один, выкурил последнюю сигарету на балконе и смотрел, как свет в окнах Хадсона, всего в нескольких метрах от него, погас в последний раз. После «Золотого глобуса», когда его поспешно вывели из «Шато Мармон», чтобы он успел на самолёт, и он даже не успел попрощаться, потому что не смог найти Хадсона в толпе.       Будто всё это не было символом их новой реальности.       Сегодня он рад своей решимости. Интернет наводнили видео с афтепати Dsquared2. Коннор уже какое-то время не заходил в соцсети, но дебют Хадсона на Неделе моды пропустить не мог. Он обещал себе, что посмотрит только показ. А теперь он смотрит — как и, возможно, миллионы других людей — видео, где Хадсон танцует с какой-то моделью. Пьяный и, вероятно, под кайфом, светящий сосками, касающийся других и позволяющий касаться себя. Другие модели тоже постят фото с Хадсоном: его губы, прижатые к чьим-то щекам, татуированный бицепс, обнимающий чужие плечи.       Это тихое подтверждение того, что Коннор знал всегда, и того, о чём люди вроде — он щурится поверх горлышка пивной бутылки — @hudsonwilliamsluvr24 пишут прямо сейчас: «ОМГ, у нашего вазиатского принца была бы химия даже с кирпичной стеной ЛОЛ». И было бы больно, если бы они когда-нибудь были друг для друга кем-то большими, чем просто лучшими друзьями.       Сейчас не больно совсем. Именно поэтому он в одиночестве потягивает пиво в пятницу вечером в Лос-Анджелесе, листая ленту в своей постели, — потому что ему ни капельки не больно.       Блять, но как же хорош Хадсон в этой белой майке. Есть что-то интимное, почти непристойное в том, как мелькают тёмные волоски в его подмышках, когда он танцует. Глаза Коннора очерчивают рельеф этих бицепсов, маленький шрам на левом плече. То, как волосы, которые он отращивает для второго сезона, падают ему на лицо. Он чувствует запах Хадсона даже через экран: «Табак-Ваниль», «Джо Малон» и то средство, которое всегда использует Айка, чтобы уложить его чёлку. Арбузный вейп. Пот на задней части шеи — жар, который появлялся после слишком большого количества дублей, во время которых Илья вколачивался в Шейна.       Коннор уже наполовину возбуждён и ненавидит себя за это, когда на телефон поступает вызов по Фейстайму.       Он чуть не роняет телефон, руки трясутся, словно его поймали за чем-то запрещённым. Господи, там же, наверное, уже четыре утра? Он нажимает «Принять».       — Малыш Конни! — и вот он, Хадсон, с самой ленивой ухмылкой, в той же белой майке из видео, и явно пьяный в стельку. Коннор замечает влажное пятнышко на щеке Хадсона. Он надеется, что это просто увлажняющий крем.       — Привет, Хад, как дела? Как Милан?       — Тут так хорошо, малыш. Ты видел мой показ? Разве я не был секси? — Хадсон изображает пьяную пародию на модельное выражение лица. Это больше похоже на «Голубую сталь», чем на подиумный взгляд, но у Коннора всё равно внутри всё переворачивается.       — Ага, очень секси. Ты в отеле или…?       — Погоди, да, ложусь в кровать. Пару сек. — Хадсон, видимо, кладёт телефон, потому что Коннор утыкается взглядом в потолок, слушая шорох ткани.       — Окей, сорян, я вернулся. — Экран заполняет обнажённая грудь Хадсона, прикрытая теперь лишь серебряной цепочкой. Коннор закрывает глаза, пытаясь прогнать эту картинку. — Эти простыни такие кайфовые, типа нереально шелковистые. Слишком хороши, чтобы спать на них в одежде.       — Охотно верю.       — В Милане так много красивых людей, Конни.       — Неужели? — Коннор ни за что на свете не признается пьяному Хадсону, что всю ночь наблюдал за этими «красивыми людьми», в своей ленте. И что он их ненавидит.       — И они все-е-е меня хотят. Типа, я их не виню — ты вообще меня видел в последнее время?       — Видел, Хад. И вижу тебя прямо сейчас. — Коннор не хотел, чтобы его голос звучал так хрипло, но Хадсон держит телефон высоко, открывая Коннору полный обзор на своё тело. На очерченные мышцы груди и пресса. Последнее, что видит Коннор, прежде чем Хадсон исчезает с кадра, — маленькую татуировку пистолета на его бедре.       На какую-то безумную секунду Коннор задумывается, каково это — укусить её.       — Меня сегодня звали как минимум в два тройничка, и пытались развести на секс как минимум в четырёх лифтах. И в одной гардеробной.       — Ты звонишь, чтобы рассказать мне о своих сексуальных похождениях? Я конечно люблю тебя, Хадди, но… — «Но я не хочу этого слышать».       — Некоторые из них спрашивали о тебе.       — Обо мне?       — М-м-м. Типа того парня в гардеробной. Спросил, реально ли я с тобой трахался.       У Коннора перехватывает дыхание.       — Думаю, он запал на тебя больше, чем на меня. Мне кажется он подумал будто секс со мной — это такая дистанционная возможность трахнуть тебя? Никак не затыкался, говоря про тебя и те маленькие плавки от Гуччи. Короче, я сказал ему, что у нас с тобой ничего не было, но не потому что я не пытался. — Он, блять, подмигивает.       — Хад, ты не можешь… ты же знаешь, что нельзя такое говорить людям. Они могут записывать или…       — Ты слишком сильно паришься, Конни. Всё норм. Всё хорошо. И я был осторожен. Настолько осторожен, что даже не трахнул никого сегодня, хотя абсолютно точно мог бы. — Хадсон дует губы, и господи, как же Коннор ненавидит то облегчение, которое сейчас испытывает. — Но серьёзно, малыш, напомни мне, почему ты не хочешь со мной потрахаться?       — Ты знаешь почему.       — Испортим дружбу, бла-бла-бла. Но теперь я, блять, настолько знаменит, что секс мне вообще не светит. Да я даже засосаться на танцполе ни с кем не могу, и в этом я виню тебя, Коннор Сторри.       — И в чём же тут моя вина? — Это было устоявшееся правило: во всём, что происходило между ними, всегда был виноват Хадсон.       — Потому что это ты заставил меня так хорошо выглядеть на экране. Теперь мы знамениты, и это твой долг, как моего коллеги и лучшего друга, — помочь мне.       Правая рука Хадсона начинает двигаться, кисть скрыта за кадром. Неужели он…? Когда Хадсон прикусывает губу, белые зубы впиваются в мягкую розовую плоть, Коннор чувствует, как внутри всё плавится.       — Хадсон. Ложись спать.       — Не могу. Слишком возбуждён. Пожалуйста? — Это звучит как скулёж. Когда Коннор не отвечает — не доверяя своему голосу, — Хадсон пробует снова, ниже и тише. — Тебе даже не нужно ничего говорить. Просто смотри. Как тогда, когда… ну, ты знаешь.       Коннор знает. В прошлом мае, во время съёмок, они вырубились в кровати Коннора после марафона «Крёстного отца». Он проснулся где-то посреди ночи от трения кожи о кожу, от того, как вес Хадсона сместился рядом с ним поверх одеяла. Коннору потребовалась лишь доля секунды, чтобы понять, что делает Хадсон.       — Я знаю, что ты не спишь, Кон-Кон, — прошептал тогда Хадсон, задыхаясь, и то, как прозвучало это прозвище в тот момент, почти сломало его. Но Коннор не открыл глаза. Старался дышать ровно.       Когда рука Хадсона ускорила темп, Коннор рискнул подсмотреть. Было темно, он едва мог что-то разобрать, но различил очертания кулака Хадсона, работающего над членом. Веки Коннора сжались в тот самый миг, когда Хадсон замер со скулящим, тихим: «Блять, Коннор».       Его член стоял так мучительно сильно, и когда Хадсон низко рассмеялся, Коннор понял, что тот это заметил. Но Хадсон встал с кровати, вероятно, пошёл в ванную, чтобы привести себя в порядок, и они больше никогда об этом не говорили.       До сегодняшней ночи.       — Я знаю, что той ночью ты наблюдал за тем, как я кончаю. Ты притворялся спящим, Конни, но я видел, какой у тебя был стояк после этого.       Коннор стонет:       — Хадди, нет…       Когда Хадсон кладёт руку на свой сосок, начиная сжимать и потирать его, Коннор теряет дар речи. Вздох, срывающийся с губ Хадсона, бьёт прямо в пах Коннора.       — М-м… всегда хотел, чтобы именно ты сделал это со мной, — говорит Хадсон, сжимая сильнее, пока кожа вокруг сосков не краснеет. — Здесь так чувствительно.       Коннор беспомощно смотрит, как Хадсон облизывает губы за шесть тысяч миль от него.       — Я сейчас буду трогать себя, ладно, Кон-Кон? Положи трубку, если не хочешь смотреть.       Коннор не кладёт трубку. Ни когда Хадсон наклоняет телефон так, чтобы Коннор мог видеть его пресс, ни когда видит, как рука Хадсона ведёт по дорожке волос ниже пупка, пока не оказывается за пределами кадра.       Когда Хадсон стонет, кусая губу, Коннор не может удержаться и обхватывает ладонью свой пах через спортивные штаны. Ему правда стоит повесить трубку.       — Пару сек, хочу взять смазку.       Коннор снова смотрит на отельный потолок. Камера улавливает звук открывающейся крышечки где-то за кадром. Он слышит хлюпающий звук выдавливаемого средства, а затем лицо Хадсона снова появляется в кадре.       — Окей, так-то… лучше. Ох, как же хорошо. — Глаза Хадсона тёмные и шальные, он смотрит прямо в глаза Коннору взглядом, который говорит: «Я точно знаю, как сильно ты этого хочешь». — М-м. Знаешь, я думаю, сейчас ты единственный человек, с которым я мог бы реально потрахаться, не беспокоясь о сливах? Как же я хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Блять.       Коннор не может сдержаться. Он стонет, затем кусает костяшки пальцев, чтобы заглушить этот постыдный звук.       — Вот так. Я знаю, тебе нравится смотреть. Или, может, нет? Может, мне просто остановиться… положить телефон… — Хадсон начинает исчезать из кадра.       — Не надо.       — О? Увидел что-то, что тебе понравилось, Конни?       Боже, его член невыносимо твёрдый. В боксерах уже мокро.       — Скажи мне, — хрипит Хадсон. — Скажи, или я остановлюсь.       Слова вылетают изо рта раньше, чем он успевает подумать.       — Не… не останавливайся. Хочу видеть, как ты трогаешь себя. Пожалуйста.       — Так-то лу-у-чше. — Хадсон выгибает спину, и Коннор знает, что он, должно быть, снова ласкает себя. Камера улавливает влажный, грязный звук руки Хадсона, двигающейся по смазанному члену. — Я был таким чертовски возбуждённым весь вечер — все эти руки на мне, все эти взгляды по типу «трахни меня», а я ничего не мог с этим сделать. Это пытка, Конни.       — Я не буду тебя жалеть, — сквозь зубы цедит Коннор.       — А что, если бы я что-то с этим сделал, а? Что, если бы я позвонил рассказать тебе о модели, которую трахнул, или о дизайнере, перед которым встал на колени в знак благодарности?       — Блять, Хадсон. — слово «паршивец» вертится на кончике языка, но ему не стоит заходить так далеко. Коннор запускает руку под резинку штанов, обхватывает свой ствол.       — Думаю, у тебя стоял бы так же сильно, как, вероятно, стоит сейчас. Н-н-х, боже, как же хорошо. Думаю, ты бы всё равно этого хотел. Ведь так?       Коннор кивает. Динамик потрескивает от тяжёлого дыхания Хадсона.       — Ты тоже трогаешь себя, Кон?       — Да, — выдыхает он, когда мышцы бёдер начинают дрожать.       — Хочешь посмотреть? Хочешь видеть, как я трахаю свой кулак? Скажи мне.       — Я… блять, пожалуйста, Хад. Покажи мне. — Он делает длинный глоток из бутылки, стоявшей на тумбочке. Завтра это воспоминание, вероятно, будет иметь привкус сожаления и кислого пива, но прямо сейчас он хочет этого слишком сильно, чтобы сопротивляться.       Хадсон, должно быть, нажимает кнопку переключения камеры, потому что теперь экран Коннора занимает член Хадсона — огромный, истекающим смазкой в его кулаке. Он кажется ещё толще, чем Коннор мог разобрать той тёмной ночью в своей постели. Ещё немного предэякулята срывается с головки, и Коннор смотрит, как большой палец Хадсона размазывает его, распределяя вниз по стволу.       Хадсон отодвигает телефон ровно настолько, чтобы Коннор мог видеть татуировку «sex sells» на его массивном левом бедре, и его собственный член пульсирует при виде этого, от мысли, что он таким образом «пометил» Хадсона в этом самом месте.       — Вот так я трогал себя той ночью. Я хотел тебя… ох… я так сильно хотел, чтобы ты прикоснулся ко мне. Хотел, чтобы ты отсосал мне. Но нет. Такой упрямый.       — Я тоже этого хотел, — признаётся он.       — Знаю, Конни.       Хадсон принялся за дело всерьёз, двигая рукой на члене быстро и уверенно. Он сжимает член так сильно, что кажется, это должно быть больно, и его всхлипы доносятся всё чаще. Когда Хадсон начинает толкаться бёдрами в кулак, раскачиваясь, Коннор подстраивается под этот ритм. Трение начинает немного жечь, но он не может остановиться, чтобы взять смазку, не сейчас. Не тогда, когда Хадсон выглядит так, словно может кончить в любой момент.       — Блять, я так близко, Кон.       — Переверни камеру. Я хочу видеть твоё лицо.       И вот Хадсон снова появляется на экране: лицо раскраснелось, бисеринки пота скопились на линии волос. Глаза остекленевшие, губы приоткрыты, и боже, он выглядит великолепно. Коннор хочет глубоко погрузиться в этот грязный рот, трахать лицо Хадсона, пока слёзы не потекут по его щекам. Он стягивает спортивные штаны одной рукой, чтобы было удобнее дрочить.       — Г-говори со мной, пожалуйста…       — Давай, Хадди. Хочу, чтобы ты кончил для меня. Хотел бы я быть рядом, вбивать тебя в матрас… делать тебя… делать тебя моим…       — Блять, Коннор…       Хадсон запрокидывает голову, открывая нежную кожу шеи, и отрывистые звуки «ах, ах», которые он издаёт, кончая, подталкивают Коннора к самому краю. Когда Хадсон подносит трясущуюся, мокрую руку к губам и всасывает палец в рот, мир Коннора раскалывается. Звёзды взрываются под веками, и он кончает с криком, выплёскиваясь себе на живот.       Долгую минуту они просто дышат в тишине, грудные клетки тяжело вздымаются, пока тёплый сонный голос Хадсона не нарушает молчание.       — Спасибо, Конни.       — Угу. — Это всё, на что его хватает.       — Ты же… прилетишь в Париж на следующей неделе, да?       — Да, Хадди.       — И мы сможем…       — Просто… просто ложись спать, детка, ладно?       — М-м-окей. — Голос Хадсона тяжёлый от подступающего сна, веки слипаются. — ЛюблютебяКонни.       — Я тебя тоже.       Когда экран Коннора гаснет, его сердце бешено выстукивает: Па-риж. Па-риж.       Только Хадсон мог уничтожить его, находясь на другом конце грёбаного мира.