Якорь

Гермиона лежала на больничной койке, уставившись в побелённый потолок. Боль давно стала фоном — не резкой, не острой, а тянущей, вязкой, как туман, в котором тонули мысли. Воспоминания накатывали одно за другим, спутанные и тяжёлые, и она не сразу заметила, как дверь в палату тихо скрипнула. Шаги были осторожными, почти неслышными. Гермиона повернула голову лишь тогда, когда почувствовала чужое присутствие рядом — знакомое, тёплое, болезненно родное. Гарри Поттер. Он подошёл слишком быстро, будто боялся, что она исчезнет, если он замедлит шаг. В следующий миг он уже стоял рядом с кроватью, а затем неловко опустился на колени, словно ноги перестали его держать. Его голова склонилась к её ладони, и он уткнулся в неё лбом, сжимая пальцы так, будто это было единственное, что удерживало его в реальности. — Гермиона… — тихо произнёс он, почти выдохнул её имя. Она вздрогнула от звука его голоса и с трудом шевельнула пальцами, ощущая под кожей тепло его кожи. — Гарри… — прошептала она в ответ, и это слово далось ей тяжелее, чем должно было. Он поднял голову и посмотрел на неё. И то, что он увидел, ударило сильнее любого заклятия. Перед ним была не та Гермиона, которая всегда находила выход — с книгой в руках, с упрямым блеском в глазах, готовая спорить с миром даже в самые тёмные времена. Перед ним лежало хрупкое, истощённое тело, будто принадлежащее лишь тени той девушки, которую он знал. Впалые щёки подчёркивали резкость её черт, под глазами залегли тёмные синяки — следы бессонных ночей и боли. Свежий шрам пересекал бровь, неровный, красноватый, ещё не до конца затянувшийся. Разбитая губа, покрытая тонкой корочкой, едва заметно дрогнула, когда она попыталась улыбнуться. Волосы были спутаны, тусклые, рассыпанные по подушке беспорядочными прядями. Гарри сглотнул, чувствуя, как в груди что-то болезненно, невыносимо сжимается, будто сердце зажали в тиски. Воздуха стало не хватать, и он сделал короткий, рваный вдох, не отрывая от неё взгляда. — Прости… — прошептал он снова, и в этом слове было всё: страх, вина, ярость на самого себя. — Прости, что я не смог найти тебя раньше. Голос дрогнул и почти сорвался. Он опустил голову, позволяя лбу коснуться её руки, словно признавая своё поражение. Его пальцы сжали её ладонь крепче, чем следовало, будто он цеплялся за неё, как за последнюю опору. Ему казалось, что стоит разжать пальцы — и она снова исчезнет. Растворится в боли, в темноте, в том кошмаре, куда он опоздал. Как тогда, когда не оказался рядом. Когда не услышал её вовремя. Когда не смог защитить. Он закрыл глаза, и на короткое мгновение ему показалось, что именно так и выглядит его худший страх — Гермиона перед ним: живая, дышащая, но сломленная изнутри. Осознание того, что он пришёл слишком поздно, жгло сильнее любого проклятия. Он открыл глаза и осторожно посмотрел на неё, будто боялся спугнуть. — Когда ты сможешь… ты расскажешь мне? — тихо спросил он, и в этом вопросе было больше мольбы, чем простого интереса. Его взгляд цеплялся за её глаза, и в нём теплилась надежда — хрупкая, почти детская. Гермиона сглотнула. На секунду её взгляд потускнел, будто она снова оказалась там. — Это были Долохов и Сивый, — произнесла она едва слышно, с испугом и холодным пренебрежением, словно сами имена обжигали язык. Гарри резко поднял голову. — Что? Они же… — он запнулся, пытаясь уложить услышанное в голове. — Они же были убиты во время войны. Ты уверена? Она молчала. Ни кивка, ни слова — только застывший, стеклянный взгляд. — Этого не может быть, — продолжил он, скорее убеждая себя. — Они погибли. Во время войны. Шесть лет назад… Её тело внезапно напряглось, её словно ударили с такой силой, что она не ожидала. По её лицу начали стекать слёзы. Сначала это были тихие, судорожные всхлипы — сдавленные, будто она пыталась удержать их внутри. Но дыхание сбилось, стало частым, прерывистым, и каждый вдох отдавался болью в груди. — Шесть лет… — вырвалось у неё хрипло, почти нечеловечески. — Шесть лет?.. Слова рассыпались, теряя смысл. Гарри сел на край постели и прижал девушку к себе. Гермиона вцепилась в него, её пальцы судорожно сжали ткань его мантии, будто она боялась, что он исчезнет, если она ослабит хватку. Ногти больно впились ему в спину, но Гарри даже не пошевелился. — Я… я думала… — её голос сорвался, превратившись в захлёбывающийся плач. — Я думала, это месяцы… недели… я считала дни, Гарри… я считала их, чтобы не сойти с ума… Её плечи начали дрожать всё сильнее, тело сотрясали спазмы. Она уткнулась лицом ему в грудь, и рыдания вырвались наружу — громкие, рваные, такие, от которых перехватывает дыхание. В каждом из них было слишком много всего: страха, боли, одиночества, злости, отчаяния. — Они говорили… — она резко втянула воздух, словно тонула. — Они говорили, что ты не придёшь… что вы все забыли… что война закончилась и я больше никому не нужна… Слова обрывались всхлипами. Она качала головой, будто пыталась вытолкнуть эти голоса из памяти, но они всё равно прорывались наружу. — Я держалась… правда держалась… — прошептала она почти неслышно. — Но шесть лет, Гарри… шесть лет — это слишком долго… Её руки соскользнули с его спины и вцепились ему в плечи, будто она пыталась убедиться, что он настоящий. Она дрожала вся, от кончиков пальцев до напряжённой линии шеи, а слёзы продолжали литься, пропитывая его одежду. Гарри обхватил её крепче, одной рукой поддерживая затылок, другой — прижимая к себе, чувствуя, как она буквально рассыпается у него на руках. — Я здесь, — шептал он снова и снова, уткнувшись губами в её волосы. — Я с тобой. Ты больше не одна. Я никуда не уйду. Слышишь? Она судорожно кивнула, но плач не стихал. Её тело наконец позволило себе то, что было запрещено все эти годы — сломаться, выплеснуть всё, что она держала внутри, потому что теперь было кому выдержать эту боль вместе с ней.