Якорь

Темнота. Не та, что просто отсутствие света — живая, давящая, липкая. Холодный камень под спиной. Слишком холодный. Звук. Кап. Кап. Кап. Она не сразу понимает, что это вода. Кажется — время. Рывок. Боль простреливает плечо, когда цепь дёргается. Металл режет кожу. Запах ржавчины и крови — своей или чужой, уже не разобрать. — Встань, — Голос без лица. Всегда без лица. Свет вспыхивает резко, ослепляя. Она зажмуривается, но поздно, перед глазами остаются белые пятна. — Не двигайся, сука. Она молчит. Губы треснуты, язык словно чужой. Удар. Воздух вырывается из лёгких, и она падает, не чувствуя ног. Следующая вспышка — заклинание. Боль. Резкая. Круцио. — Пей. Она мотает головой. Пальцы сжимают челюсть, жидкость льётся по горлу. Мир плывёт. Мысли рассыпаются, как пепел. Она проваливается в темноту. Когда Гермиона открывает глаза, то не видит в комнате никого кроме ребёнка. Маленький, бледный, с огромными глазами, наполненными глазами. Он прижимается к ней, дрожит, как птенец. — Тсс… — она шепчет, не зная, слышат ли её. — Я здесь, не бойся, я защищу тебя. Цепи тянут, но она наклоняется к нему, заслоняя собой. — Всё будет хорошо. Она не верит в это. Но он — верит. Резкий звук. Дверь. — Отойди от него. Она не двигается. Боль приходит потом. Ещё одна вспышка — тишина. Проходит время, она лежит на полу, считая трещины в камне, удерживая малыша в руках. Чтобы не думать. Чтобы не помнить. Раз. Два. Три. Если считать — значит, ещё жива. Последняя вспышка — руки. Чужие, но осторожные. Не грубые. — Она жива. Голос где-то далеко. Свет. Воздух. Свобода — слово без смысла. И тьма снова накрывает.

***

Гермиона очнулась рывком, словно вынырнула из тёмной, вязкой глубины. Первым пришёл запах — резкий, стерильный, чужой. Медикаменты. Он ударил в нос и вызвал спазм в груди. Следом накрыла боль: не острая, как раньше, не всепоглощающая, но тянущая, глухая, разлитая по всему телу. Она попыталась вдохнуть глубже — и тут же пожалела об этом. Страх вспыхнул мгновенно, без предупреждения. Сердце заколотилось слишком быстро, дыхание сбилось. Мысли путались, цеплялись одна за другую и рвались. Где она? Почему свет такой яркий? Почему тихо? Гермиона дёрнулась, пытаясь приподняться, и тут же застонала — тело не слушалось. Паника накрыла новой волной. Комната была незнакомой: светлые стены, белые простыни, незнакомые тени. Не подвал. Не цепи. Но именно это и пугало сильнее всего. Она сжала пальцы, проверяя — настоящие ли они. Она жива? — Тише, тише… — раздался голос. Он был тёплым. Настоящим. Не грубым, не холодным, не равнодушным. Гермиона медленно повернула голову — движение далось с трудом — и встретилась взглядом с лицом, которое знала слишком хорошо, чтобы не узнать сразу. — Мадам… Помфри?.. — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Я… я… Слова застряли в горле. Дыхание стало рваным, в груди болезненно сжалось. — Всё хорошо, Гермиона, — мягко сказала она, наклоняясь ближе. — Ты в больнице Святого Мунго. Ты в безопасности. Всё закончилось. Гермиона моргнула. Слова не сразу нашли отклик. Закончилось — слишком большое, слишком невозможное. — Я… — она судорожно вдохнула. — Это не… не снова? Голос дрожал, выдавая страх, который она больше не могла скрывать. — Нет, — твёрдо ответила мадам Помфри. — Не снова. Больше нет. Женщина осторожно коснулась её плеча, и Гермиона вздрогнула — тело всё ещё помнило боль. Но прикосновение было иным. Бережным. — Ты сильно истощена, — продолжила она уже тише. — Тебе понадобится время. И покой. Мы рядом. Мы поможем тебе восстановиться. Гермиона закрыла глаза, и из-под ресниц скатилась горячая слеза. Она не плакала — просто позволила себе не держаться. — Где Скорпиус? — Он дома. С ним всё хорошо. — Я… устала, — едва слышно выдохнула она. — Я знаю, — с грустной улыбкой ответила мадам Помфри. — Отдохни. Я побуду здесь. Она произнесла заклинание — мягкое, убаюкивающее. Боль отступила ещё на шаг, мысли стали вязкими, тяжёлыми. Последнее, что почувствовала Гермиона, прежде чем провалиться в сон, — это тепло. И осторожную уверенность, что на этот раз она действительно не одна.