Суженая тьмы

Густой туман, появившийся из ниоткуда, заволок всё пространство и спрятал за собой очертания знакомой комнаты. Ни голоса воспитательниц, ни звуки беготни детей не пробивались сквозь него, и всеобъемлющая тишина, обычно такая желанная, теперь давила и делала это место ещё более зловещим. Алина оглянулась — необъяснимая тревога заполонила её сердце. Она сделала один осторожный шаг, затем ещё один и ещё, а после и вовсе пустилась в бегство. «Быстрее! Быстрее!» — гудело в её голове, но с чем большим рвением девушка пыталась сбежать, тем более неподвластным становилось её тело. Она невольно остановилась и с боязливым предвкушением оглянулась по сторонам. В этот миг позади вспыхнул тонкий отблеск: силуэт мужчины, стоявшего к ней спиной и облачённого с головы до ног в чёрное, проступил из тумана. Вся его фигура была окаймлена мягким, внеземным сиянием. Незнакомец начал не спеша поворачиваться к настороженно замершей девушке — от увиденного она чуть слышно охнула — Дарклинг, живой и невредимый, стоял прямо перед ней. «Невозможно, — подумалось ей, — этого не может быть, он мёртв, — медленно приблизилась, прижала свою ладонь к его щеке. — Я убила его». И между тем Дарклинг стоял перед ней живой и ощущался таковым. Этот ясный в своей обманчивости факт вливался в неё так естественно, что ни докучливый разум, ни исполненное горем сердце — ничто не могло убедить её в обратном. Длинные пальцы мужчины бережно коснулись её подбородка и притянули к себе для желанного, но почти невесомого поцелуя. И она потянулась к нему так, как не тянулась к себе самой, с такой отчаянной силой, с какой сбегала от собственной жизни. Она отвечала на ласки с трепетом, с тоской, где-то на задворках сознания отмечая, что не может ощутить его родного запаха или человеческого тепла. Вдруг всё её тело задрожало от волнения. Она почувствовала всем естеством своим, что он собирается сказать ей нечто важное, но давно забытое, и это предчувствие окутало её теплом и сделалось пыткой одновременно: — Ты и я… — Изменим этот мир, — закончила Алина за него и сильнее прижалась к нему. О, как хотелось верить его словам, как хотелось повернуть время вспять, вновь стать той юной девушкой, чьё настоящее полно приключений, а будущее ещё не предопределено! Как хотелось изменить мир, свой мир… — Алина, — тихо позвал он и, прикрыв веки, прижался лбом к её лбу. — Здесь так холодно. Посмотри же на меня, Алина. Она чуть отодвинулась от него и, хмурясь от смутного предчувствия беды, подняла свой взгляд. Лицо Дарклинга уродливо застыло с выражением затаившейся глубоко внутри обиды и получившей, наконец, минуту торжества и, как ему казалось, справедливой расплаты, а из его глаз и уст тонкими струйками стекала кровь, — Посмотри, что ты сделала со мной. Мертвец стальной хваткой сжал руку девушки, в которой она удерживала кинжал, воткнутый ему прямо в грудь. — Нет, — онемевшими от ужаса губами прошептала она. — Смотри, Алина! — перешёл на крик Дарклинг. Его рот искривился в злобном оскале, зубы сверкали, алые от крови. — Алина! Алина! Тяжело втянув воздух, госпожа Старкова пробудилась от кошмарного сна и с удивлением обнаружила себя сидящей в кресле музыкального зала. Напротив неё стоял не менее изумлённый Мальен. Взгляд Алины упал на книгу, которую она умудрилась не уронить во время неожиданно нахлынувшей дремоты, — глазами быстро пробежалась по строчкам:       

«И тот же нож, еще теплый от крови его — ее крови, — она твердой рукою вонзила в свою грудь и тоже верно попала в сердце, — если оно болит, в него легко попасть.»*

— Ты уже вернулся? — спросила Алина и, не дожидаясь ответа, встала с кресла с намерением отправиться на кухню, чтобы помочь подготовить праздничный стол к трапезе. Она так часто посвящала себя домашней рутине, что теперь действовала почти механически, без былого энтузиазма, лишь выполняя привычные обязанности. Я наделил тебя необычайным могуществом, о котором можно только мечтать, а ты не можешь дождаться, чтобы сбежать и стать домохозяйкой для своего следопыта. В приюте тем временем всё более и более угадывалось присутствие того особого духа, которое неизменно настигает человечество в преддверии больших праздничных дней: туда-сюда, чуть не сбивая с ног, с улыбкой, предвкушающей веселье, радость, изобилие потом за суматошные старания сейчас, сновали служанки; дети, ряженые в козлов, медведей, коней, а самые трудолюбивые и не лишённые доли изворотливости — в покойников и зубастых чудищ, так напоминающих волькр, озорничали, дёргали кого ни попадя за одёжку и с упованием пугали чрезвычайно впечатлительных. Кухня пестрела гостинцами и подарками — подношениями «отверженным» со всего Керамзина и близлежащих поселений. Всюду смешивались пряные ароматы, визги, смех и топот пляшущих ножек. Это были Святки. Двенадцать дней, которые, как поговаривали равкианцы, стоили того, чтобы всю зиму ощущать на себе тяжесть тулупов и меховых накидок. Алина уставилась в окно. За ним полотном высилось тёмно-синее небо — без единого дымчатого облака, почти лишённое звёзд, словно кто-то погасил их одну за другой. Белёсые верхушки деревьев разрезали эту бездонную темноту острыми пиками. Ещё осенью ветер безжалостно склонял их вековые стволы, срывал нарядную листву, но те вместо того, чтобы сдаться, отвоевали покой и, гордо накинув на себя морозное одеяние, замерли в безмолвном обещании явиться этому миру вновь — лишь снег эфирным кружевом сыпался с ветвей. Безумная, суеверная мысль промелькнула в голове Алины: будто никому иному, как ей одной предназначалась эта мизансцена, будто сама природа пыталась ей что-то сказать. Так всякий человек, потерявший надежду и жизненные ориентиры, обращается к воле судьбы и видит во всём его окружающем пространстве понятные лишь ему одному тайные знаки. Михаил развлекал служанок охотничьими историями, похожими на сотни других, которыми он уже делился. Голос пожилой женщины, дребезжа, пропевал слова песни, и ему звонко вторили девичьи:              Мне мороз шептал на ушко,       Мне мороз шептал на ушко       Не вверять коварным душам       Сердца своего.              Ой, ты, молодец прекрасный,       Ой, ты, молодец прекрасный,       Этой ночью под луною ясной       Отчего же не явился ты?              Грешных мук мои стенания       Раздалися в поле дальнем —       Под суровый вой Мораны,       Мы с природой увядали.              Только ворон мне свидетель,       Только ворон мне свидетель.       Он взмахнул крылами, верен,       В бренный мир внося проклятье -       Имечко твоё       На губах Застывших…                     — Побольше положь, побольше, — шершавые руки одной из кухарок мягко выхватили кадку с пшеницей из рук Алины. — Мы же не хотим, чтобы нечисть прогневилась на нас. Молодая, но рано потерявшая свежесть лица кухарка с впалыми глазами без бровей и редкой россыпью веснушек на носу радушно улыбнулась хозяйке. Алина не серчала: в ответ на советы дворни она обычно молчала, и было трудно догадаться, что скрывалось за такой реакцией: твердая хозяйская уверенность или тихое сомнение. Но в этот раз цепкий голос кухарки пронзил её мысли, и, перемешивая пшеницу с изюмом и мёдом, она вдруг замерла, повторяя слова про себя снова и снова. — Нужно завтра же напечь булок и раздать мужчинам нашей деревни,* — наконец сказала она, прикусив нижнюю губу и аккуратно внося изюм в пшеничную смесь. Мальен стоял неподалёку и наблюдал за ней. Внимательностью следопыта он выискивал для себя подсказки, отмечая, как время от времени Алина обводит помещение рассеянным взглядом и нервно подёргивает плечами. Подойти и прямо заговорить с ней, дабы развеять опасения, Мал не решался. «Подойдёшь, спросишь чего, а она повернётся к тебе с готовой, притворной улыбкой, что иной раз даже почувствуешь себя виновным в чём-то. А глаза при этом — как у рыбы, когда только выловишь её из пруда», — подумал Мал и сам себе подивился, с чего это вдруг ему на ум пришло такое сравнение. Следопыт в нём пробирался к истине шаг за шагом. Возлюбленный — пятился от неё в страхе. *** В передней вместе с облаком пара показалась фигура дворника Ефима. Он вошёл, весело перекликаясь с толпой, собравшейся в зале, но, не задерживал взгляда ни на ком надолго, — искал лишь одну, ту самую. И вот кроткая улыбка, сдержанная поза, тонкие руки, как всегда сцепленные в замок, засияли среди десятков других. Когда же она подняла на него лицо и одарила его блеском своих сияющих глаз, Ефим ощутил, как подламываются колени и неспокойно становится в груди; ему почудилось, будто сама жизнь ускользает из него и заключается вся в этом дивном, нежном, почти божественном создании. Как это водится испокон века, едва займётся в ком-то первая, настоящая любовь, юные девицы чуют её за версту, словно лесные пташки чувствуют приближение грозы. Стоило одной уловить тот самый взгляд, как сразу начиналось: локти впивались в бока соседок, раздавалось сдавленное хихиканье, а шёпот разносился по комнате, как рябь по воде. И каждая представляла себя на месте счастливицы. Наслушавшись баллад, преданий и легенд о роковых страстях, они предвкушали собственную любовь — непременно высокую, великую, такую, какая случается раз в жизни. Пока что они верили в это безоглядно, и чужое зарождающееся чувство волновало их почти так же сильно, как волновало бы своё. От Ефима не ускользнула перемена в избраннице. Она смущённо поникла и уж совсем не поднимала головы. Как бы каждая ни мечтала о подобном мгновении, а всё равно, когда оно наступает, становится страшно. И чужое внимание обжигает щёки невыносимым жаром. Мысленно браня весь свет за то, что он не может разом заставить всех исчезнуть, дворник поспешил отвлечь хитрые взгляды от себя и своей возлюбленной. Ефим (подходит к старушке с озорной улыбкой). Пелагеюшка, голубушка ты наша, что за грустные напевы? Аль мы на поминках, не на празднике? (оглядывается на остальных) Ану-ка, все взялись за руки. Давай, Пелагеюшка, нашу любимую, о звёздочках! Пелагея. Эх, батюшки-светы, приставучий какой! То ему грустно, то весело подавай... Ладно уж, ладно, разойдётесь тут без песни-то. Одна из девушек (смеясь). Ну что ты, бабушка, не ворчи! Сама знаешь — Ефим-то без песни не успокоится. Пелагея (махнув рукой). Знаю, знаю я вашего заводилу... Ну-ка, становитесь в круг, коли уж просите! Ефим. Вот это дело! Слышите, слышите? Пелагеюшка наша запоёт! (Все собираются в хоровод.) Пелагея. ( распевает) Коляда, Коляда, Пришла Коляда Накануне торжества. Мы ходили, мы искали Все (подхватывают). Коляду, Коляду! (Алину берут под руки и утаскивают в хоровод. Она попыталась было воспротивиться, но вскоре отдалась этому праздничному буйству.) Пелагея. По всем дворам, перяулочкам. Нашли Коляду У Дуброва на двору. Все. Дуброва двор — железный дым! Пелагея. Посряди двора... Все. Три терема! (Алина кружилась. Мелькали лица — красные, смеющиеся. Что-то давно забытое, почти младенческое шевельнулось в ней: радость без причины, просто оттого, что рядом люди, что поют, что держат за руки. Она и не помнила, когда в последний раз чувствовала себя частью чего-то общего.) Пелагея. У одным терямо... Все. Месяц-батюшка! Пелагея. Во вторым терямо... Все. Красно Солнышко! Пелагея. А в третьем теряму... Все. Часты звёздушки! (И тут Алину накрыло. Сперва это было лёгкое головокружение, — ничего особенного, — просто закружилась. Но потом давление, глухое и тяжёлое, усилилось. Алина моргнула. Всё вокруг стало каким-то ненастоящим, словно она смотрела сквозь грязное, мутное оконце. ) Пелагея. Месяц-батюшка... Все. Дубров Иванович! Пелагея. Красно Солнышко... Все. Светлана Павловна! (Ещё оборот. Лица плыли, рвзмазывались. Алина попыталась сфокусировать взгляд и уловила нечто выбивающееся из общей картины. Оно было и не было одновременно. Стояло в толпе — или ей только казалось — и смотрело прямо на неё, осклабившись. Чёрное. Мохнатое. С извивающимся хвостом. Она зажмурилась, пытаясь прогнать наваждение, но видение не исчезало: оно мерцало на грани реального и нереального, то проступая отчётливо, то растворяясь в пляске теней. Хоровод продолжал кружиться, голоса гремели, но до Алины они доходили приглушённо, словно она была в том самом тумане.) Пелагея. Часты звёздушки... Все. Их детушки! (Алина пошатнулась. Мир поплыл перед глазами. Последнее, что она успела увидеть сквозь сужающийся круг зрения — это его ухмылку, такую знакомую. Потом ноги подкосились, и она упала в чьи-то руки.) Ефим (испуганно). Светлана Павловна! Голос девушки. Упала!