Суженая тьмы

Глухое постукивание мешало заснуть. Алина закрывала глаза — стук был там. Открывала — он никуда не девался. Она не спала и не бодрствовала, а висела между, в этой вязкой полудрёме, где время тянется, как смола, а мысли ни к чему не приводят. Алина "Он не оставит меня в покое," —подумала Алина, и странное дело, от этой мысли ей сделалось легче. Страх, что ещё в полночь сжимал горло, отпустил, рассеялся. Она больше не боялась. Даже наоборот, теперь умиротворенная улыбка украшала её бледное лицо, ведь он называл её по имени, настоящим именем, и для них двоих это значило очень много. Алина Алина окончательно открыла глаза и встала с постели. Она осторожно прикрыла за собой дверь и вытянула руку с лучиной вперёд. Свет качнулся, побежал по стенам. *** Алина старалась ступать бесшумно, но пол предательски скрипел под каждым её шагом, словно нарочно выдавал её кому-то. Наверху всё ещё раздавались те звуки, глухие и неясные. Она поймала себя на том, что дышит ртом: воздух входил резко, судорожно, и горло пересохло. Бамп-бамп Ещё раз И ещё. Как если бы кто-то стучал по полу черенком, затем к звуку примешался скрип, долгий и скрежещущий. Потом тишина. Алина замерла у последней лестничной площадки. Она подняла руку с лучиной выше, другой стороной тела ступила назад, как бы противясь тому, что собирается делать. Но вот одна ступень скрылась под ногой, потом вторая, третья. Она остановилась у двери в девичью, протянула руку, почти отворила — и вдруг почувствовала сквозняк. Холодный. Резкий. Алина обернулась. Дверь на чердак стояла приоткрытой. *** Помещение встретило её холодом и сыростью. Алина невольно поёжилась, прижала свободную руку к груди в тщетной попытке согреться; здесь было заметно студёнее, чем внизу, и пахло затхлостью, старым деревом и пылью, что годами копилась в углах и никогда не выметалась до конца. У стен громоздилась старая, ненужная мебель, какую обычно сваливали на чердаки дворянских усадеб, когда она окончательно выходила из моды или приходила в негодность: комод с отвалившейся каннелированной ножкой, потёртый диван из красного дерева, стулья с резными спинками, на которых были высечены святые и прочие мифологические существа, и сундук, окованный потемневшим железом. Вдобавок всё это было завалено изношенным тряпьём. На окне, вернее, на том месте, где когда-то было окно, а теперь виднелись грубо заколоченные доски, потемневшие от времени, висели занавески. Совершенно бессмысленные, если подумать: зачем прикрывать доски? Но Алина когда-то настояла на этом сама. Вид заколоченного окна её не устраивал: слишком явно он напоминал о тех годах, когда Равка была погрязнута в войне. Она шагнула через порог. Под ногой хрустнуло. Алина вздрогнула, опустила лучину ниже и увидела разбросанные по полу мелкие угольки. — Ворожили, — сказала она вслух, и голос её прозвучал странно в этой тишине, гулко отозвался под стропилами. Свет скользнул дальше, и показался круг, нацарапанный прямо на досках, неровный, кривоватый, явно прочерченный неумелой рукой. Алина медленно выдохнула. Значит, так. Девицы забрались сюда тайком, жгли свечи, гадали на суженого, шептались в темноте, пугая друг друга страшными историями. Вот и весь ужас. — Завтра же велю отдраить весь чердак, — пробормотала она, поворачиваясь обратно к выходу. — До последней щели. Сердце успокоилось. Перестало колотиться, получив наконец объяснение. «Здесь никого нет». «Никого?» Странное, еле уловимое чувство сдавило её грудь. Это было не облегчение, нет. Почти разочарование. Будто она ждала, что встретит кого-то и не встретила. Алина замерла у выхода и обернулась. В углу, у самой стены расположился туалетный столик с зеркалом в почерневшей раме. Рядом с ним примостился подсвечник с горящей свечой. Алина стояла и смотрела на этот огонёк, ровный, спокойный, не дрогнувший ни разу, несмотря на сквозняк, что гулял по чердаку. Может, это неразумно, думала она. Может, опрометчиво. Может, и вовсе глупо. Но не нашла ни одной причины не подойти. Она провела пальцами по пыльной поверхности столика, оставляя за собой чистые полосы, поставила лучину рядом с подсвечником и заглянула в отражение зеркала. По ту её сторону едва вырисовывалась знакомая комната, однако Алине сделалось не по себе от этой черноты, что окружала всё вокруг. Казалось, стоит ей обернуться, и она увидит не то, что есть на самом деле, а то, что рисует воображение. Пугало даже собственное отражение: одна половина лица была освещена дрожащим светом свечи, а другая, словно втянутая во тьму, растворялась в ней, оставляя лишь смутный, искажённый контур. Будто она уже наполовину там. — Даже я себе неверна, — проговорила Алина едва слышно, после чего прикрыла глаза и медленно перевела дыхание. — А что насчёт тебя? — сказала она уже тверже и вновь заглянула в зеркало. — Суженый мой, ряженый, покажись мне! Тишина ответила ей. Алина ждала секунду, другую, но ничего не происходило. Только её собственное лицо, бледное и половинчатое, смотрело на неё из зеркала. — Суженый мой, ряженый, приди ко мне! На этот раз она произнесла слова громко, почти требовательно. И вдруг почувствовала, — что-то сдвинулось. Словно невидимая волна прошла по чердаку, задела занавески, заставила их качнуться, и нырнула в зеркало. Чернота за стеклом зашевелилась, завертелась медленным водоворотом, и Алину потянуло туда, в эту глубину. Она не могла оторвать взгляд. Мир вокруг неё будто отступал, растворялся, осталось только зеркало, только эта темнота, что звала её, манила, обещала показать то, что скрыто. Испугавшись, она моргнула дважды, пытаясь прогнать наваждение, и, когда открыла глаза, всё было по-прежнему: она сидела перед зеркалом, свеча горела ровно. Но отражение изменилось. Теперь за её спиной стоял Он. — Александр, — прошептала Алина, и по щеке её скатилась одинокая слеза. — Я скучала. — Знаю, — голос его был непривычно тихим и далёким. — Ты единственная, кто скорбит по мне, — губы призрака шевелилась с запозданием, не попадая в такт слова. Видеть его, некогда сильного, могущественного мага, способного повелевать тьмой, таким призрачным, слабым, едва держащимся в этом мире, было невыносимо. Что-то сломалось внутри неё. Алина не просто плакала, — она рыдала, отдаваясь горю всем сердцем, давая волю тому, что так долго держала в себе, запертым в самых тёмных уголках души. Она оплакивала его, человека, которого больше не могла коснуться, которого потеряла навсегда; оплакивала себя ту, прежнюю, которой пророчили великое будущее, которая должна была спасти свой народ, оплакивала судьбу, которая так и не сбылась. Дарклинг медленно поднял руку и провёл ладонью по её волосам. Прикосновение было почти неощутимым, холодным. Будь он жив, по его щеке наверняка скатилась бы слеза. Но мёртвые не плачут. Они лишь скитаются между мирами, коротая бессмысленные дни, и ищут покоя. И так вышло, что его покоем, его единственным пристанищем, была эта девушка с трясущимися плечами и мокрым от слёз лицом. Он наклонился ближе, поцеловал её в щёку. А потом исчез. Алина осталась одна, в кромешной тьме чердака, где догорала последняя свеча.