Гостьи с Востока

Дверь квартиры захлопнулась. Звук был такой обыденный, такой нормальный — щелчок замка, шорох пакетов, которые никто не нес, потому что никто ни о чём не думал. Восемь часов в больнице. Восемь часов надежды и ужаса. Восемь часов, после которых мир стал другим. Мимми вошла первой. Сделала два шага внутрь. Остановилась. И разрыдалась. Это был не просто плач. Это был звук, которого никто из них никогда не слышал. Не всхлипывания, не слёзы — а вой. Глухой, надрывный, вырывающийся из самой глубины, где прячется всё, что нельзя вынести. Она опустилась на пол прямо в прихожей. Обхватила голову руками. Плечи тряслись. — Мимми... — Зак шагнул к ней, протянул руку, но не коснулся. Не знал, можно ли. — Я не чувствовала пульса, — выла Мимми в ладони. — Я думала, он мёртв. Я думала, я всё поняла правильно. А он просто... он просто лежал... и кровь... и кости... — Ты не виновата, — тихо сказала Вейлан. — Я врач? Я должна знать! — Ты не врач. Ты русалка. — Какая разница?! Он маленький! Он мог умереть! Он может ещё умереть! Врач сказала десять процентов! Десять! Она забилась в истерике, и никто не знал, что делать. Вейлан опустилась рядом. Обняла её. Просто обняла — сильно, до боли, чтобы Мимми чувствовала, что она не одна. — Мы здесь, — шепнула она. — Мы все здесь. Мимми рыдала в её плечо. В гостиной, на пороге, стояли звери. Лео смотрел на это круглыми глазами. Тиг прижал уши. Мила уже плакала молча, размазывая слёзы по мордочке. Яра отвернулась к стене. Спайк вцепился в собственный хвост, чтобы не дрожать. — А как вы не превращаетесь? — спросила Лили. Голос у неё был тонкий, детский, но в нём не было истерики. Только вопрос. Чистый, как у капитана, которому нужно понять, чтобы управлять дальше. — Вы же плачете, — продолжила она. — Слёзы текут. А это вода. Мимми замерла. Подняла голову. Посмотрела на свои руки, мокрые от слёз. Посмотрела на платье — влажное на груди, на плечах. — Я... — начала она. — Я не знаю. — Слёзы — это не та вода, — тихо сказала Вейлан. — Не та, что запускает превращение. — А какая — та? — Та, что снаружи. Дождь. Море. Ванна. А слёзы — они внутри. Они часть нас. — Но они же вода! — Вода, которая выходит из нас, — не считаётся. Иначе мы бы превращались каждый раз, когда плачем, пьём или... или... — Или что? — Или когда в туалет ходим, — закончила Ондина. Тишина. Лео фыркнул. Потом хихикнул. Потом засмеялся — нервно, истерично, не в силах остановиться. — В туалет! — выкрикнул он сквозь смех. — Она сказала в туалет! А мы тут плачем! А Рэй в больнице! А она про туалет! — Лео, — Тиг дёрнул его за хвост. — Я знаю! Я знаю, что это не смешно! Но я не могу остановиться! Он смеялся и плакал одновременно. И вдруг все поняли: это не веселье. Это тоже истерика. Просто другая. Мимми посмотрела на Лео. На его тигровый свитер, на его мокрые глаза, на его трясущиеся лапы. И улыбнулась. Сквозь слёзы. — Дурак, — сказала она. — Знаю, — ответил Лео. — Но я хороший дурак. — Хороший. Она встала. Вытерла лицо рукавом. Посмотрела на Лили. — Слёзы не считаются, — сказала она. — Правда. Мы проверяли. — Когда? — Давно. Ещё на Мако. Клео плакала в полнолуние — и ничего. — А если в дождь плакать? — Тогда превратишься. Потому что дождь снаружи. Лили кивнула. Запомнила. — Ладно, — сказала она. — Тогда плачьте. Если надо. — Надо, — ответила Мимми. — Очень надо. И снова разрыдалась. Но теперь уже тише. Спокойнее. Потому что рядом были свои. --- Ночь опустилась на Шанхай. В квартире на двадцать пятом этаже горел только красный фонарь. Все разбрелись по углам — кто на диване, кто на полу, кто просто сидел у стены, глядя в одну точку. Мимми лежала на раскладушке, укрытая пледом, но не спала. Глаза были открыты. В голове крутилось одно и то же: кровь на асфальте, белые кости, синяя вена, пульс, которого нет. Она закрыла глаза. И провалилась в кошмар. --- Ей снился Рэй. Он стоял на подоконнике — тот самый, у того же окна. Солнце светило, город шумел внизу. Рэй обернулся и улыбнулся. — Красиво, — сказал он. — Правда? — Не прыгай, — сказала Мимми. — Пожалуйста, не прыгай. — Я не прыгаю. Я смотрю. — Ты упадёшь. — Не упаду. Я аккуратный. — Ты уже упал. Рэй наклонил голову. — Когда? — Сейчас. Ты разбился. — Я? — Он посмотрел на свои лапы. — Целый. — Это сон. — А если сон — значит, всё хорошо? Мимми не знала, что ответить. Рэй шагнул вперёд. — Нет! — закричала она. Но было поздно. Он падал. Медленно, как в замедленной съёмке. Смотрел на неё всё это время — прямо в глаза. И улыбался. — Я лечу, — сказал он. Удар. Кровь. Кости. Вена. — НЕТ! Мимми села на раскладушке, хватая ртом воздух. В комнате было тихо. Красный фонарь качался. Рядом, на полу, спал Лео, обнимая подушку. В углу сидел Шэнь — не спал, смотрел на неё. — Кошмар? — спросил он тихо. — Да. — Я тоже не сплю. — Почему? — Думаю о нём. Мимми кивнула. — Я тоже, — сказала она. — Всё время. — Это пройдёт. — Когда? — Не знаю. — Шэнь помолчал. — Мои родители погибли, когда мне было четыре. Я до сих пор иногда вижу во сне воду. Красную воду. — И как ты справляешься? — Просто живу дальше. Дышу. Иду. — Этого достаточно? — Пока да. Мимми посмотрела на него. В темноте, при свете красного фонаря, его лицо казалось высеченным из камня. Но глаза — тёмные, глубокие — были живыми. И в них была боль. Такая же, как у неё. — Ты сильный, — сказала она. — Нет. Просто привык. — Это одно и то же. — Может быть. Они замолчали. Где-то в городе сигналила машина. Где-то смеялись люди. Жизнь продолжалась. А в маленькой квартире на двадцать пятом этаже двое не спали и смотрели в темноту. --- Утром Мимми встала первой. Подошла к окну. Посмотрела вниз. Там, на асфальте, уже не было следов крови. Город убрал их, как будто ничего не случилось. Как будто вчера не падал маленький львёнок. — Мы поедем в больницу? — спросила Мила сонно с дивана. — Да, — ответила Мимми. — Сегодня. После завтрака. — А если... — Если что? — Если он умрёт сегодня? Мимми закрыла глаза. — Тогда мы будем рядом, — сказала она. — Все. Мила кивнула и уткнулась носом в подушку. За окном вставало солнце. Новый день начинался. Час ночи. Красный фонарь в углу мерно покачивался от сквозняка, бросая тёплые блики на стены, на разбросанные подушки, на спящих зверей. Вернее — на тех, кто пытался спать. Потому что никто не спал. Лео ворочался на диване, то зарываясь носом в подушку, то выныривая и тараща глаза в потолок. Тиг лежал рядом, прикрыв глаза, но по напряжённым ушам было видно — он тоже не спит, просто делает вид, чтобы не беспокоить друга. Мила свернулась калачиком в кресле, но веки её подрагивали — каждые пять минут она открывала глаза, смотрела на окно, вздыхала и снова закрывала. Яра сидела у стены, поджав ноги, и смотрела в одну точку. Спайк рядом с ней делал вид, что изучает узор на обоях, но на самом деле просто боялся остаться один в темноте. Уолору жевал лист. Медленно, без аппетита, просто чтобы занять рот и не думать. Вилли забился в самый дальний угол и дрожал. Не от холода. Вейшенг лежал на спине, глядя в потолок, и тихо, беззвучно шевелил губами — может, молился, может, просто повторял слова песен, которые знал. Искорка горел ровно, спокойно, разливая вокруг себя мягкое золотистое тепло. Он не спал никогда. Просто был. И этого было достаточно, чтобы остальные чувствовали — они не одни. Ондина лежала на раскладушке, уставившись в стену. Платье с ромашками, ещё вчера такое яркое, сейчас валялось на полу — она стянула его, не глядя, надела первую попавшуюся футболку и забыла. Глаза у неё были сухие. Но внутри — там, где никто не видит — всё горело. Мимми сидела на кухне, обхватив чашку с остывшим чаем. Она не пила. Просто держала в руках что-то тёплое, чтобы чувствовать, что мир ещё существует. Вейлан лежала в спальне на своей кровати. Не спала. Смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке. Одна, две, три, четыре... Сбилась. Начала заново. Зак устроился в кресле у двери. Тревога не отпускала — он то закрывал глаза, то открывал, прислушиваясь к каждому шороху. Эви лежала на полу, подложив под голову свёрнутую кофту. Дышала ровно, но слёзы всё равно текли. Она не всхлипывала — просто лежала, и слёзы катились сами. --- В гостиной, на широком диване, устроились Шэнь и Лили. Не потому, что мест не хватало — мест хватало. Просто Лили подошла к нему сама, молча взяла за руку и потянула за собой. Шэнь послушался. Он всегда слушался свою маленькую капитана. Они лежали рядом. Лили — маленькая, пушистая, с бантом, который даже ночью не снимала. Шэнь — длинный, худой, с бледным лицом и тёмными глазами, которые в темноте казались бездонными. Лили смотрела в потолок. Шэнь смотрел в потолок. — Тоже не можешь уснуть? — спросил Шэнь. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Чтобы не разбудить тех, кто всё-таки задремал. — Нет, — ответила Лили. — Не могу. — Думаешь о нём? — О нём. И о тебе. — Обо мне? — Ты тоже упал однажды. В воду. И тебя унесло. Шэнь замолчал. — Я не помню, — сказал он наконец. — А я помню. — Лили повернула голову, посмотрела на него. — Папа рассказывал. Как нашёл тебя на берегу. Маленького, мокрого, чуть живого. Ты не говорил, не плакал. Просто смотрел. — Страшно было? — Папе — да. А тебе — не знаю. Ты никогда не рассказывал. — Я не помню, — повторил Шэнь. — Может, и хорошо. — Может. Они помолчали. Где-то в углу заворочался Лео, что-то пробормотал во сне — про грушу, кажется, или про свитер. Тиг тут же накрыл его хвостом, успокаивая. — Шэнь, — позвала Лили. — М? — А если Рэй умрёт? Тишина. Слова повисли в воздухе тяжёлые, как камни. Шэнь долго не отвечал. — Не знаю, — сказал он. — Тогда мы будем горевать. А потом пойдём дальше. — Как ты? — Как я. — Это больно? — Очень. — А зачем тогда идти? — Потому что если остановиться — умрёшь тоже. Не телом. Душой. Лили смотрела на него. В темноте её глаза блестели. — Ты умный, — сказала она. — Нет. Просто старый. — Ты не старый. Тебе шестнадцать. — А чувствую на сто. — Это из-за воды? — Из-за всего. Лили помолчала. Потом подвинулась ближе. Прижалась к его плечу — маленькая, тёплая, пушистая. — Можно я тут полежу? — спросила она. — Можно. — Ты не против? — Нет. — Ты пахнешь чаем. — Я всегда пахну чаем. — Это хорошо. — Она вздохнула. — Чай — это спокойно. — Спокойно. — Шэнь? — М? — Ты не умрёшь? — Постараюсь. — Обещаешь? Шэнь посмотрел на неё. Маленькая обезьянка с бантом на хвосте. Его сестра. Не по крови — по жизни. — Обещаю, — сказал он. Лили улыбнулась. И через минуту задышала ровно — уснула. Шэнь остался лежать, глядя в потолок. Рядом с ним спала его семья. А в больнице, за много километров отсюда, боролся за жизнь маленький львёнок. Шэнь закрыл глаза. Уснуть он не мог. Но рядом с Лили было легче ждать утра. В спальне было темно. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился полосами на пол, на стены, на кровать, где лежала Вейлан. Она не помнила, как уснула. Просто провалилась — в чёрную, вязкую пустоту, из которой не было выхода. А потом пустота стала цветной. --- Красный. Сначала просто красный цвет. Много красного. Он заливал всё вокруг, тёк по стенам, по полу, по её рукам. Потом появились очертания. Асфальт. Серый, холодный, в трещинах. И на нём — маленькое тело. Рэй. Он лежал так же, как вчера. Те же раскинутые лапы. Та же голова, запрокинутая назад. Та же кровь — везде. Но во сне он был жив. — Мама... — прошептал Рэй. Голос тонкий, жалобный, как у маленького котёнка. — Мама, больно... Вейлан хотела подойти. Не могла. Ноги приросли к асфальту, будто корни держали. — Мама, где ты? Я упал... я не хотел... я просто смотрел... Рэй зашевелился. Попытался поднять голову. Не смог. — Помогите... — прохрипел он. — Пожалуйста... Вейлан рванулась. Бесполезно. Ноги не слушались. — Рэй! — Я здесь! — крикнула она. — Я рядом! Держись! Но он не слышал. Он смотрел куда-то в небо. В то самое окно, из которого выпал. — Там красиво... — шептал он. — Очень высоко... и огни... я хотел посмотреть... — Рэй! — А теперь... — Он всхлипнул. — Теперь всё болит. Везде. Руки не слушаются... ноги... я не чувствую ног, мама... — Ты будешь жить! — закричала Вейлан. — Слышишь?! Ты будешь жить! — Мама... И тут Вейлан увидела. Его колени. Они были разбиты. Не просто содраны — разбиты до мяса. Красное, мокрое, с белыми осколками костей внутри. Кожа висела лохмотьями. Мышцы — наружу. — Нет... — выдохнула она. Живот. Она не хотела смотреть. Но не могла отвести взгляд. Живот был открыт. Стекло, то самое, что упало вместе с ним, торчало из раны. Вокруг — кровь. Много крови. Она вытекала, заливала асфальт, собиралась в лужи, находила трещины, уходила в никуда. Голова. Вся в крови. Волосы — там, где они были у львят — слиплись, стали тёмными, почти чёрными. Из-под них что-то виднелось. Что-то белое. Кость? Рэй закричал. Это был не просто крик — вой. Такой, от которого замерзает кровь, останавливается сердце, рушится мир. — А-А-А-А-А-А! — НЕТ! Вейлан дёрнулась. И проснулась. --- Холодный пот заливал лицо. Она сидела на кровати, хватая ртом воздух, и не могла понять, где находится. Вокруг было темно. Красный свет — нет, это не кровь, это фонарь из гостиной. Запах — не крови, а чая и старой мебели. Звуки — не крики, а дыхание спящих и далёкие сигналы машин. — Вейлан? Голос Мимми. Тихий, встревоженный. Вейлан повернула голову. Мимми сидела на соседней кровати, вглядываясь в неё сквозь темноту. Глаза у неё были круглые, испуганные. На ней была та же одежда, что и вчера — она даже не переоделась, просто упала и забылась тяжёлым сном. — Что такое? — спросила Мимми. — Ты кричала. — Я... — Вейлан провела рукой по лицу. Ладонь стала мокрой. — Мне приснилось... — Что? — Он. Рэй. — Голос дрожал. — Он кричал. Звал маму. У него были разбиты колени... до мяса... и живот открыт... и голова... вся в крови... Мимми закрыла глаза. — Я тоже это видела, — прошептала она. — Не во сне. Наяву. — Я знаю. — Вейлан всхлипнула. — Я знаю, что это было на самом деле. Но во сне... во сне он был живой. И кричал. И звал маму. А я не могла подойти. — Это кошмар. — Я знаю. — Он пройдёт. — Когда? Мимми не ответила. Она встала, подошла к кровати Вейлан, села рядом. Обняла за плечи. — Дыши, — сказала она. — Просто дыши. Вейлан дышала. Судорожно, с хрипом, но дышала. — Он выживет, — сказала Мимми. — Врач сказала — пятнадцать процентов. Это не ноль. — Это почти ноль. — Почти — не значит совсем. Вейлан посмотрела на неё. В темноте глаза Мимми казались светлыми, почти белыми. Как вода в лунном свете. — Ты веришь? — спросила Вейлан. — Я верю в нас, — ответила Мимми. — Мы столько прошли. Африка, Антарктида, джунгли, храмы, этот город... Мы не для того летели, чтобы терять своих. — А если потеряем? — Тогда будем горевать. А потом пойдём дальше. Как Шэнь. Вейлан кивнула. Вытерла лицо. — Спасибо, — сказала она. — За что? — Что ты есть. Мимми улыбнулась. Чуть-чуть. Одними уголками губ. — Мы все есть, — сказала она. — Мы команда. — Команда, — повторила Вейлан. Они сидели так, обнявшись, глядя в темноту. За окном занимался рассвет. Утро пришло в квартиру серым и тяжёлым. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, но у него плохо получалось — ленивые лучи едва касались подоконника, не решаясь заглянуть внутрь. В комнате было тихо, только мерное дыхание спящих и редкие всхлипы во сне нарушали эту тягучую, вязкую тишину. Первым проснулся Лео. Он сел на диване, моргая опухшими глазами, и уставился в пространство. Под глазами у него залегли тёмные круги — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Шерсть на загривке торчала в разные стороны, бант на хвосте Лили рядом с ним сбился набок. — Я... — начал Лео и замолчал. Голос сел. Он прокашлялся. Посмотрел на Тига, который тоже открыл глаза. — Ты чего такой? — спросил Лео. — А ты себя видел? — ответил Тиг. Они уставились друг на друга. Синяки под глазами у обоих. У Тига — чуть светлее, у Лео — почти чёрные, но оба выглядели так, будто не спали неделю. — Кошмар снился? — спросил Лео. Тиг кивнул. — И мне. — Про Рэя? — Про него. Лео вздохнул и откинулся на подушку. — Я думал, мне одному. — Нет. — Тиг помолчал. — Думаю, всем. Они оглядели комнату. Мила сидела в кресле, обхватив колени руками. Глаза у неё были красные, припухшие, под ними — тёмные полукружья. Она смотрела в окно и не мигала. Яра стояла у стены, скрестив лапы на груди. Вид у неё был такой, будто она сама только что вышла из боя — осунувшаяся, бледная, с кругами под глазами. Спайк лежал на полу, уставившись в потолок. Обычно он хотя бы делал вид, что ему всё равно, но сегодня даже не пытался. Синяки под глазами делали его похожим на енота. Уолору сидел в углу, обняв свой запасной лист. Глаза у него были влажные. Вилли забился под стул и дрожал. Под глазами у него тоже были тени — на белой шерстке особенно заметные. Вейшенг лежал на спине, глядя в потолок, и тихо напевал что-то грустное. Под глазами — синева. Искорка горел тускло, едва-едва. Он тоже, кажется, устал. Из спальни вышла Вейлан. Лицо у неё было серое. Не бледное — именно серое, как старая простыня. Волосы, обычно собранные в идеальный узел, сейчас рассыпались по плечам нечёсаными прядями. Под глазами — тёмные круги, глубокие, как пропасть. За ней вышла Мимми. Та же история. Может, чуть лучше — потому что она хотя бы умылась перед сном, — но всё равно видно, что ночь была адской. Из ванной выполз Зак. Посмотрел на всех. Ничего не сказал. Просто сел на пол и уставился в стену. Эви вышла последней. Рыжие волосы торчали в разные стороны, веснушки на носу казались бледнее обычного, под глазами — синяки. Ондина сидела на кухне. Она не спала вообще. Просто сидела, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела в стену. Под глазами у неё были такие круги, что можно было изучать по ним географию — столько тёмных оттенков собралось. Когда все собрались в гостиной, она подняла голову. Обвела взглядом команду. У всех — синяки под глазами. У всех — осунувшиеся лица. У всех — пустота во взгляде. — Тоже кошмар снился? — спросила Ондина. Голос прозвучал хрипло, с хрипотцой — то ли от недосыпа, то ли от слёз, которые так и не вышли наружу. Все кивнули. Одновременно. Словно по команде. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как бетонная плита. — Про Рэя? — уточнила Ондина. Новые кивки. — У кого что? Лео поднял лапу. — Я видел, как он падает. Снова и снова. Каждый раз по-разному, но всегда разбивается. И каждый раз смотрит на меня перед тем, как упасть. Тиг кивнул. — У меня то же самое. Только я ещё слышу, как он кричит. Мила всхлипнула. — А мне снилось, что я стою рядом и не могу помочь. Руки есть, а сделать ничего нельзя. Яра сжала кулаки. — Мне — что я лечу его, а он превращается в... в то, что мы видели. Снова и снова. Спайк отвернулся к стене. — Я просто видел кровь. Много крови. И его глаза. Открытые. Уолору заплакал тихо, прижимая лист к морде. Вилли забился глубже под стул. Вейшенг перестал напевать. — А мне снилось, что я пою ему, — сказал он. — Пою, а он не слышит. И уходит. Вейлан закрыла глаза. Мимми взяла её за руку. Зак смотрел в пол. Эви уткнулась лицом в ладони. — У всех одно и то же, — сказала Ондина. — Мы все видели его смерть. Всю ночь. Снова и снова. — Это потому, что мы боимся, — тихо сказал Шэнь. Он стоял в дверях спальни, держа за руку Лили. Оба — с кругами под глазами, оба — бледные, оба — держатся друг за друга, чтобы не упасть. — Мы боимся, что он не выживет. И наш страх превращается в кошмары. — Как с этим бороться? — спросила Мила. Шэнь помолчал. — Не знаю, — сказал он честно. — Я никогда не умел бороться со страхом. Я просто... ждал. И делал то, что должен. — А что мы должны? — Быть рядом. Ждать. Верить. Лили кивнула. — Он прав, — сказала она. — Мы не можем пойти в больницу прямо сейчас — там ещё рано. Но мы можем быть вместе. Пить чай. Дышать. Ждать. — Ждать — это самое трудное, — сказала Вейлан. — Знаю. — Лили посмотрела на неё. — Но у нас есть друг друг. Это уже много. Ондина встала. Подошла к плите. Включила чайник. — Чай, — сказала она. — Всем. С сахаром. Много сахара. Никто не возражал. Они сидели на кухне, в гостиной, на полу — кто где — и пили чай. Сахар растворялся в горячей воде, сладость оседала на языке, но горечь внутри никуда не девалась. За окном поднималось солнце. Новый день начинался. А в больнице, за много километров отсюда, боролся за жизнь маленький львёнок. И они ждали. Тишину разорвал звук. Резкий, пронзительный, чужой в этой комнате, где все привыкли только к дыханию, шепоту и редким всхлипам. Мобильник Вейлан. Она замерла. Все замерли. Телефон лежал на столике у входа — маленький, чёрный, бездушный кусок пластика, который сейчас вибрировал и светился, требуя внимания. На экране высветился номер. Больница. Вейлан медленно встала. Подошла к столику. Взяла телефон. Посмотрела на экран. — Алло, — сказала она. Голос был ровным. Слишком ровным. Таким ровным, каким говорят перед тем, как мир рухнет. В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на кухне. Как дышит Лео, задержав дыхание. Как бьётся сердце у каждого — гулко, часто, отчаянно. Голос в трубке говорил по-китайски. Вейлан слушала. Лицо её не менялось. Ни одна мышца не дрогнула. Она стояла как каменная статуя, и только пальцы, сжимающие телефон, побелели до синевы. — 病人... — донеслось из трубки. — 小狮子... 他... Вейлан закрыла глаза. — 我明白了, — сказала она. — 谢谢. Она нажала отбой. Телефон выскользнул из пальцев и упал на пол. Звук был такой громкий в этой тишине, что Мила вздрогнула. — Вейлан? — позвала Мимми. Вейлан не отвечала. Она стояла, глядя в одну точку. Глаза открыты, но ничего не видят. Лицо белое, как бумага. Губы шевелятся беззвучно. — Что они сказали? — спросила Лили. Голос у капитана дрожал. Впервые. Вейлан повернула голову. Посмотрела на них. И в этом взгляде было всё. Вся боль мира. Вся пустота. Вся невозможность сказать это вслух. — Пациент Рэй... — начала она. Голос сорвался. Она прокашлялась. Попробовала снова. — Пациент Рэй... — Что?! — выкрикнула Ондина. — Говори! Вейлан посмотрела на неё. — Он... — выдохнула она. — Умер. Слово упало в комнату. Тяжёлое. Каменное. Невозможное. Тишина взорвалась. — НЕТ! — заорал Лео. Он вскочил, опрокинул стул, рванул к Вейлан, вцепился в её руку. — НЕТ! ЭТО НЕПРАВДА! ТЫ ВРЁШЬ! — Лео... — Тиг шагнул к нему. — НЕТ! ОН НЕ МОГ! ОН ЖЕ БЫЛ ЖИВ! ОН ОТКРЫВАЛ ГЛАЗА! ОН ГОВОРИЛ ПРО ТЕПЛО! ОН... Лео закричал. Не словами — просто крик. Громкий, страшный, вырывающийся из самой глубины. Так кричат только тогда, когда теряют тех, кого любили. Мила упала на пол. Она не кричала. Она просто сидела и смотрела в одну точку, и слёзы текли по мордочке ручьями. Яра закрыла лицо лапами. Плечи её тряслись. Спайк отвернулся к стене и замер. Не двигался. Может, плакал, может, просто не мог смотреть. Уолору завыл — тонко, по-щенячьи, подвывая каждому слову. Вилли забился в угол и закрыл голову лапами. Вейшенг упал на колени. — Я не спел ему, — прошептал он. — Я обещал спеть, когда он поправится. Я не спел. И разрыдался. Мимми стояла, прижав руки ко рту, и смотрела на Вейлан огромными, полными ужаса глазами. Она не плакала. Она просто не могла. Зак подошёл к сестре. Обнял её. Мимми уткнулась ему в плечо и затряслась. Эви сидела на полу, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад. Слёзы капали на пол, но она их не замечала. Лили стояла рядом с Шэнем. Маленькая обезьянка с бантом на хвосте смотрела на всё это и не знала, что делать. Она капитан. Она должна держаться. Но внутри всё разрывалось. — Шэнь, — шепнула она. — Шэнь, что нам делать? Шэнь молчал. Он смотрел на Вейлан, которая стояла посреди комнаты, глядя в пол. Телефон валялся у её ног. Руки безвольно висели вдоль тела. Он подошёл к ней. Встал рядом. Ничего не сказал. Просто взял за руку. Вейлан дёрнулась. Посмотрела на него. — Он умер, — сказала она. — Я слышала. Врач сказал. Сердце остановилось. Утром. Не смогли запустить. — Я знаю, — ответил Шэнь. — Он был маленький. Он хотел посмотреть на город. — Знаю. — Он звал маму. — Знаю. Вейлан всхлипнула. Один раз. И вдруг разрыдалась — громко, страшно, навзрыд, как плачут только те, кто никогда не позволяет себе плакать. Шэнь обнял её. Она билась в его руках, кричала, выла, задыхалась от слёз, и он держал. Просто держал. Потому что больше ничего нельзя было сделать. Ондина стояла в стороне. Она не плакала. Не могла. Смотрела на Вейлан, на Шэня, на зверей, на всю эту разорванную комнату, и внутри у неё было пусто. Абсолютно пусто. — Он умер, — сказала она вслух. Никто не ответил. — Львёнок. Маленький. Рыжий. Который говорил, что он быстрее всех. Который спорил с Читом. Который... Она замолкла. Потому что вспомнила. Как Рэй смеялся. Как он бежал по саванне. Как спрашивал про китайские символы. Как упал из окна. — Мы не уберегли, — сказала она. — Мы не могли знать, — ответил Зак тихо. — ДОЛЖНЫ БЫЛИ ЗНАТЬ! Голос Ондина взорвал тишину. — Мы должны были предусмотреть! Он же маленький! Он же зверь! Он не понимал, что окно открыто! А мы! Мы взрослые! Мы русалки! Мы магией управляем! А уберечь одного ребёнка не смогли! — Ондина... — начал Шэнь. — НЕТ! НЕ НАДО! НЕ УТЕШАЙ! Она схватила со стола чашку и швырнула об стену. Грохот. Осколки. Чай потёк по обоям. — Мы приплыли в этот грёбаный город, чтобы найти дракона! А нашли смерть! СМЕРТЬ, ПОНИМАЕТЕ?! — Прекрати, — тихо сказала Лили. — НЕ ПРЕКРАЩУ! — Капитан сказал — прекрати. Ондина замерла. Посмотрела на Лили. Маленькая обезьянка стояла перед ней, выпрямившись во весь рост. Глаза у неё были красные, но сухие. Бант на хвосте дрожал, но голос был твёрдым. — Рэй умер, — сказала Лили. — Это ужасно. Это больно. Это нельзя исправить. Но орать на стену и бить посуду — не поможет. — А что поможет? — Ничего. — Лили покачала головой. — Ничего не поможет. Кроме времени. И нас. Она обвела взглядом комнату. — Мы его семья. Даже если он умер, мы всё равно его семья. Мы будем помнить. Будем горевать. Будем злиться. Будем плакать. Но мы не развалимся. — Откуда ты знаешь? — прошептала Мила. — Потому что я капитан, — ответила Лили. — Капитаны знают. Она подошла к Ондине. Взяла её за руку. — Сядь, — сказала она. — И поплачь. Это помогает. Ондина смотрела на неё. Долго. Потом села на пол. И заплакала. Впервые за много лет. --- В комнате плакали все. Кто-то громко, кто-то тихо, кто-то молча, уткнувшись в лапы. Но все. Красный фонарь качался над ними. За окном светило солнце. Город жил своей жизнью. Люди спешили по делам, машины сигналили, продавцы зазывали покупателей. А здесь, в маленькой квартире на двадцать пятом этаже, умер маленький львёнок. И мир никогда не будет прежним.