Валентинка для хулигана

Февраль в этом году выдался снежным. Дима стоял у окна в коридоре и смотрел, как крупные хлопья падают на школьный двор, заметая и без того высокие сугробы. До четырнадцатого числа оставалась неделя, и эта неделя превратилась в настоящую пытку. Он решил. Твердо и окончательно. Он признается. Вопрос «как?» оставался открытым и висел над ним дамокловым мечом. Каждый вечер, ложась в постель, Альфедов прокручивал в голове сотни вариантов. Подойти после урока и сказать в лоб? Невозможно. Язык прилипнет к небу, и он простоит как идиот, мычащий что то нечленораздельное. Написать сообщение? Слишком безлико. Да и что писать? «Привет, я тут это... того... влюбился в тебя полгода назад, когда ты лицо сажей измазал»? Бред. Юноша вздыхал, переворачивался на другой бок и начинал думать заново. А утром все повторялось. Он садился за парту рядом с Семеном — Черт, как обычно, прибегал за минуту до звонка, взъерошенный, сонный, но неизменно улыбающийся — и делал вид, что читает учебник. На самом деле он краем глаза следил за тем, как Джаст кладет голову на сложенные руки и проваливается в сон прямо на перемене. Спящий Черт выглядел почти безобидно. Длинные ресницы, тени от них на щеках, губы чуть приоткрыты. Снеговик смотрел и чувствовал, как внутри разливается что-то тягучее и сладкое. — Чего уставился? — вдруг спросил Семен, не открывая глаз. Дима подскочил на месте и уткнулся носом в учебник. — Ничего. Не уставился. — Ага, — хмыкнул Черт, лениво приоткрывая один глаз. — Я даже сквозь сон чувствую, как ты взглядом сверлишь во мне дыру. Не спится мне из за тебя, Снеговичок. — Так спи, — буркнул Дима, чувствуя, как щеки заливает предательским румянцем. — Я тебе не мешаю. — Мешаешь, — улыбнулся Черт и снова закрыл глаза. — Но ничего. Привык уже. Альфедов отвернулся к окну, чтобы скрыть дурацкую улыбку, которая норовила расцвести на лице. Привык он. Привык. С задних парт донеслось хихиканье. Дима обернулся и увидел девчонок из класса, которые сидели, склонившись над чем то, и активно перешептывались. В руках у них мелькали ножницы, карандаши и листы ярко-розовой бумаги. — Девочки, а я ему напишу, что он самый лучший, — прошептала первая, смущенно улыбаясь. — А я своему анонимно отправлю, — ответила вторая. — Чтобы интрига была. Интересно, он догадается, что это я? Снеговик смотрел на них и чувствовал, как в голове медленно загорается лампочка. Валентинки. Четырнадцатое февраля. День всех влюбленных. — Точно, — выдохнул он так тихо, что сам себя едва услышал. Джаст спал. Девчонки хихикали. А Альфедов вдруг понял, что ответ найден. Валентинка. Самая обычная, дурацкая, почти детская валентинка. Он нарисует ее сам, напишет внутри то, что чувствует, и опустит в общий ящик в холле. Анонимно и без подписи, чтобы Семен никогда не узнал, от кого она. Дима врал себе, конечно. Глубоко внутри, в самом дальнем уголке души, теплилась надежда, что Черт догадается. Что тот посмотрит на дурацкий рисунок, на почерк и поймет. Но вслух юноша твердил другое: «Я просто хочу, чтобы это вышло наружу. Чтобы перестало жечь изнутри. Если он не узнает — ну и ладно. Главное, что я скажу это хоть как-то и мне станет легче». Решено. Вечером тринадцатого февраля Дима сидел дома за письменным столом и вырезал валентинку. Он подошел к делу серьезно, как и ко всему в своей жизни. В магазине канцтоваров был куплен плотный лист белой бумаги — не абы какой, а специальный, для черчения. Акварельные краски, кисточки, блестки. Мама заглядывала в комнату, удивленно поднимала брови, но ничего не спрашивала, только улыбалась как то подозрительно понимающе. Снеговик старательно вырезал сердечко. Оно должно было быть идеальным — симметричным, аккуратным, без единого заусенца. Руки дрожали, ножницы слушались плохо, но он справился. Потом началось самое сложное — раскраска. Юноша выбрал нежно-розовый цвет. Аккуратно развел краску на палитре, чтобы оттенок получился именно таким, как надо — не слишком ярким, не слишком бледным, а воздушным, почти прозрачным. Он закрашивал сердечко медленно, боясь вылезти за края, и представлял, как завтра Семен будет держать эту валентинку в руках. Когда розовый фон высох, Альфедов взял тонкую кисточку и белой краской написал внутри: «Ты мне нравишься». Просто, коротко, без пафосных стихов и признаний. Хотя, быть может он бы и хотел расписать свои чувства, но не умел делать это красиво. Пусть будет так. Он долго смотрел на надпись, и вдруг его пронзила паническая мысль: «А если он подумает, что это от девчонки? Если не поймет?» Дима закусил губу. Потом, недолго думая, перевернул валентинку и на обратной стороне, в самом уголке, вывел тонкими буквами: «Джусту». Если Черт не дурак, он поймет. Во-первых, только Дима иногда называл его так — с дурацкой ошибкой, которая давно стала их маленькой внутренней шуткой. Во-вторых, почерк. Свой каллиграфический почерк юноша скрыть не мог, даже если бы очень старался. Он долго крутил валентинку в руках, любуясь результатом. Потом Альфедов аккуратно положил ее в конверт, который тоже сделал сам из остатков розовой бумаги. Спрятал в рюкзак, чтобы не помялась, и только тогда позволил себе выдохнуть. — Ну вот, — сказал он вслух пустой комнате. — Завтра все решится. Сердце колотилось где то в горле, мешая дышать.

***

Утро четырнадцатого февраля выдалось морозным и солнечным. Дима шел в школу и чувствовал, как валентинка в рюкзаке жжет спину тяжелым, горячим грузом. Он то и дело проверял, на месте ли она, не потерялась ли, не помялась ли. Конверт лежал в самом надежном месте — между учебником по алгебре и тетрадкой, прижатый со всех сторон. В холле школы уже стоял тот самый ящик — обычная картонная коробка, обклеенная красной бумагой и сердечками, с прорезью сверху. Рядом суетились девочки из восьмого класса, сегодня они были «купидонами», бегали с коробками поменьше и собирали валентинки, чтобы потом разнести по адресатам. Снеговик оглянулся по сторонам. В холле было людно, все спешили раздеваться, болтали, смеялись, с кто-то уже вставлял свои валентинки в прорезь ящика. Юноша подошел, стараясь выглядеть максимально беззаботно. Рука в кармане сжимала конверт так сильно, что бумага начала мяться. — Ой, привет! — пискнула одна из «купидонов», восьмиклассница с косичками. — Тоже валентинку несешь? — Ага, — выдавил Дима, чувствуя, что краснеет. — Давай сюда, мы сами опустим! — она протянула руку. Дима замешкался. Ему хотелось сделать это самому, но отказываться было бы странно. — Ну... давай? Он достал конверт, в последний раз посмотрел на него и протянул девчонке. Та ловко опустила его в ящик и улыбнулась. — Все долетит! С праздником! — Спасибо, — буркнул Альфедов и быстрее пошел к раздевалке. Сердце колотилось где то в ушах. Все. Обратного пути нет. Валентинка внутри. Теперь остается только ждать. День тянулся бесконечно. Дима сидел на уроках, смотрел в доску и ничего не видел. Мысли крутились вокруг одного: «Увидит? Не увидит? Поймет? Не поймет? Обрадуется? Засмеет?» Рядом, как обычно, сидел Джаст. Сегодня он был какой то особенно тихий — не вертелся, не дергал юношу за рукав, не пытался шепотом рассказывать шутки. Просто сидел и смотрел в окно, покусывая колпачок ручки. Снеговик украдкой бросал на него взгляды и пытался угадать, о чем тот думает. На большой перемене в класс ворвались «купидоны». Те самые восьмиклассницы с косичками, а с ними еще две девочки. В руках у них были коробочки, доверху наполненные разноцветными конвертами и сердечками. — Всем внимание! — звонко объявила та, что утром принимала у Димы валентинку. — Любовная почта! Класс оживился. Все повернулись к ним, заулыбались. Кто-то даже привстал с мест, чтобы лучше видеть. — Олег! — выкрикнула одна из девчонок, заглядывая в список. — Тебе две! Секби лениво поднялся, прошел к доске и забрал конверты. Дима заметил, что Ящер слегка смущен, ведь на его обычно невозмутимом лице проступил легкий румянец. — От кого хоть? — крикнул кто то с задней парты. — Анонимно! — подмигнула «купидон». Все засмеялись, а Олежа вернулся на место, пряча валентинки в рюкзак. — Леша! — следующий выкрикнула та, что с косичками. — Тебе пять штук! Альцест аж подскочил от неожиданности, расплылся в довольной улыбке и чуть ли не вприпрыжку побежал к доске. Пять валентинок! — Ого, Альцест, ты популярен! — крикнул кто-то. — Еще бы, — довольно ответил Леша, принимая конверты. Но когда парень вернулся на место и начал рассматривать, улыбка сползла с его лица. — Чего там? — лениво поинтересовался Секби, заглядывая через плечо. — Пиздец, это все от восьмиклассниц, — с досадой протянул парень, комкая один конверт. — Смотри, тут написано «от Оксаны из 8 «Б». И тут «от Карины». И тут... Ящер, сидевший рядом, засмеялся: — Малолетний фан-клуб, Альцест, поздравляю! Леша, цокнув языком и закатив глаза, быстро запихнул валентинки в рюкзак, но было видно, что он все равно доволен. Дима смотрел на эту суету и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Следующего назовут Семена? Или его? Или кого-то из одноклассников? — Дима! — вдруг выкрикнула раздающая валентинки девочка. Сеговик вздрогнул и поднялся. Ему? Ему валентинка? Он быстро подошел к доске, принял из рук девчонки небольшой квадратный конверт и вернулся на место, стараясь не смотреть по сторонам. Конверт был белый, плотный, без подписи. Внутри что-то лежало. Альфедов повертел его в руках, но открывать при всех не стал — спрятал в карман, чувствуя, как щеки заливает краска. Кто? Кто мог ему написать? У него даже мыслей не было. Но думать об этом было некогда — следующее имя заставило сердце пропустить удар. — Семен! Юноша замер. Джаст, сидевший рядом, лениво поднялся и направился к доске. «Купидоны» заулыбались ему — видимо, у них там было что-то особенное. — Семен, — девочка с косичками заглянула в коробку и ахнула. — Ого. Тебе много. Держи! Она начала доставать конверты и вручать их Черту. Один. Второй. Третий. Пятый. Десятый. Дима перестал считать после пятнадцатого, потому что в груди вдруг стало тесно и холодно. Черт стоял у доски, обвешанный разноцветными конвертами, как новогодняя елка игрушками, и довольно улыбался. Он о чем-то шутил с «купидонами», те смеялись, а Альфедов смотрел и чувствовал, как внутри все обрывается. Двадцать. Их было около двадцати. Может, даже больше. Юноша отвернулся к окну, чтобы никто не увидел его лица. Он вцепился пальцами в край парты так, что костяшки побелели. Двадцать валентинок! Двадцать человек признались ему в любви! А он, Дима, сидит тут со своим одним-единственным, самодельным, нелепым розовым сердечком и думает, что это хоть что-то значит. — Ничего себе, Черт, — присвистнул кто-то с задней парты. — Ты прямо сердцеед. — А то! — весело отозвался Семен, возвращаясь на место. Он уселся обратно на стул, сгрузил гору конвертов на парту и начал их перебирать. — Ого, тут и сердечки, и конфеты... Красота. Альфедов смотрел в окно и старательно делал вид, что его это не касается. Снег за стеклом продолжал падать крупными хлопьями, кажется они были такими же белыми, как и лицо юноши. — Снеговичок, смотри, — Джаст ткнул его локтем. — Тут даже от одинадцатиклассниц есть. Тебе же вроде тоже прислали? — Ага, — буркнул Дима, не поворачивая головы. — И кто? От кого? — Не знаю. Не открывал. — Так открой! — Семен заерзал от любопытства. — Давай, интересно же! — Потом, — отрезал Снеговик. Он не хотел открывать. Ему было все равно. Какая разница, кто там ему написал, когда у самого Семена этих валентинок целая гора? До конца уроков Альфедов сидел как на иголках. Он не смотрел на Семена, не слушал учителей, не отвечал, когда его спрашивали. В голове крутилась одна и та же мысль: «На что я надеялся? Думал, он обрадуется моей дурацкой бумажке? У него этих валентинок два десятка. Два десятка, Дима! Ты просто очередной в списке». Злость на себя поднималась откуда то изнутри, горькая и липкая. Когда прозвенел последний звонок, юноша среагировал быстрее, чем когда либо в жизни. Он схватил рюкзак, вскочил и буквально пулей вылетел из кабинета, игнорируя удивленные оклики: — Дима, ты куда? — в недоумении спросил Леша. — Альфедов, стой! — крикнул вдогонку Олежа. Снеговик не слышал. Он летел по коридору, распихивая плечами младшеклассников, влетел в раздевалку, на ходу сдергивая куртку с вешалки. Пуговицы не слушались, молния заела, но он кое-как справился и выскочил на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но не остудил пылающих щек. Дима быстро зашагал прочь от школы, почти побежал, проваливаясь в снег. Боже. О чем он только думал?! Он вспомнил, как старательно вырезал это идиотское сердечко, как разводил краску, чтобы розовый был идеальным, как выводил «Джусту» на обратной стороне. Идиот! Кретин! Наивный дурак! К горлу подкатил ком. Глаза защипало. Юноша закусил губу до боли, запрещая себе разреветься прямо посреди улицы. Только не это. Только не здесь. — Дима! Альфедов, стой! Стой же! Чужлй голос раздался совсем рядом, и чья-то рука схватила его за локоть, резко разворачивая. Дима поскользнулся, едва не упал, и уставился прямо в лицо Семену. Черт запыхался, видимо, тот бежал за ним от самой школы. Щеки раскраснелись на морозе, изо рта вырывался пар, а в темных глазах, разумеется, плясали привычные чертики. Но сейчас кроме них было еще что то. Беспокойство? — Ты чего убежал то? — выдохнул Джаст, не отпуская его руку. — Я тебе кричу, кричу, а ты не слышишь. — Отстань, — Снеговик дернулся, пытаясь вырваться. — Домой иду. Чего привязался? — Домой он идет, — Семен не отпускал. — А то, что я зову, тебя не волнует? — Не волнует, — отрезал Альфедов, отводя взгляд. Он боялся смотреть на Джаста. Боялся, что тот увидит в его глазах что то лишнее, боялся, что расплачется прямо сейчас. — Дима, — голос Черта вдруг стал тише, мягче. — Ты чего? Обидел кто? — Нет. Все нормально. — Я же вижу, что не нормально, — парень чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть в лицо. — Ты сам не свой с самого утра, а после раздачи валентинок вообще сбежал. Что случилось? Дима молчал, глядя куда то в сторону. Снег падал на длинные ресницы и таял, создавая ощущение, что это слезы. Джаст вздохнул и вдруг отпустил его руку. Юноша уже хотел снова побежать прочь, но Черт сунул руку в карман куртки и что-то оттуда достал. — Смотри, — сказал он просто. Альфедов скосил взгляд и замер. В руке у парня лежала валентинка. Розовая. Самодельная. С аккуратно вырезанными краями и чуть смазанной краской на уголке — там, где Снеговик второпях закрашивал неровности. Это была его валентинка. — Твоя? — спросил Семен, в его голосе не было насмешки. Только вопрос, тихий и серьезный. Альфедов дернулся, будто его ударили. — Нет. Не моя. С чего ты взял? Черт мягко и понимающе улыбнулся, совсем не так, как улыбался обычно. — А почему тогда здесь написано «Джусту»? Юноша открыл рот и сразу закрыл. Потом открыл снова. Слова застревали в горле, путались и разбегались. — Ты... ты не так понял, — выдавил он наконец. Голос предательски дрожал. — То есть... нет, не так... Я пойму, если ты... если тебе это не надо, просто... я не... Он замолчал, потому что договорить было невозможно. Горло сдавило спазмом. И вдруг Джаст рассмеялся. Он смеялся громко, искренне, запрокинув голову, из его рта вырывался пар белыми облачками. В этом смехе не было злости или насмешки — только теплота и какое то невероятное облегчение. — Снеговичок, — выдохнул он сквозь смех. — Снеговичок, боже. Ты такой... ты просто... Он снова сунул руку в карман и достал оттуда еще одну валентинку. Она была больше, чем Димина, и тоже самодельная — видно было, что создатель старался. Рисунок: смешной снеговик в шарфе и с очками на аккуратном морковке-носу. А внизу аккуратно, даже слишком старательно, выведено: «Снежку». — С днем святого Валентина, — тихо сказал Семен и протянул валентинку юноше. Дима смотрел на нее и не верил своим глазам. Снежок. Никто и никогда не называл его так. Слово звучало непривычно, но от того не менее приятно и мягко. Юноша взял валентинку холодными, чуть дрожащими пальцами и провел по рисунку. Снеговик был кривоватый, но такой старательный, что у Димы перехватило дыхание. Он перевернул — внутри тоже было что то написано, но он не решился читать сразу. Только посмотрел на обратную сторону, где тем же старательным почерком было выведено имя. — Я тоже сначала хотел в ящик бросить, — сказал Джаст, засовывая руки в карманы и чуть сжимаясь от холода. — А потом решил, что лично хочу. Чтобы ты видел, что это я, чтобы не подумал, что от какой то девчонки. Но ты быстро убежал и пришлось догонять. Он помолчал, потом добавил тише: — Если не разделяешь, Снежок, если я не в твоем вкусе... можешь выбросить. Я пойму. Альфедов поднял на него глаза. Черт смотрел куда то в сторону, и впервые Дима видел его таким — неуверенным, почти робким. Джаст, который никогда не стеснялся, который взрывал петарды в туалете, подговаривал других на шалости и срывал уроки, стоял сейчас перед ним и боялся. Что то в груди у юноши разорвалось и разлилось теплом. Горячим, обжигающим, таким сильным, что захотелось зажмуриться. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Схватил Семена за руку — холодные пальцы сжали горячую ладонь — и потянул на себя, заставляя наклониться. Джаст послушно нагнулся, удивленно глядя на него. Дима привстал на цыпочки и поцеловал его в щеку. Коротко и робко. Теплые губы коснулись холодной кожи всего на секунду. А потом Дима отшатнулся, чувствуя, как лицо заливает краской до корней волос. Он спрятал нос в шарф, натянул его почти до самых глаз, чтобы скрыться, исчезнуть, провалиться сквозь снег. — Я... — голос прозвучал глухо из за шарфа. — Я сохраню ее. Джаст стоял, не шевелясь, и смотрел на него. Потом медленно поднял руку и коснулся своей щеки — того самого места, куда только что поцеловал Дима. — Снежок, — выдохнул он. И улыбнулся. Совсем по-другому, чем обычно. Тепло и счастливо. Он медленно и аккуратно взял Диму за руку и переплел их пальцы. Пальцы у Димы были ледяные, а у Семена горячие. — Пойдем, — сказал Черт и чуть отвел взгляд в сторону. Альфедов заметил, что даже уши у него покраснели - то ли от мороза, то ли от смущения. Кажется, впервые за долгое время Семен был смущен по настоящему. — Пойдем, — тихо ответил Снеговик. Они пошли рядом, не разжимая рук. Снег падал крупными хлопьями, оседал на плечах, на шапках и на ресницах. Оба молчали. И это молчание не давило, оно было уютным, теплым, своим. Дима сжимал в свободной руке валентинку со снеговиком и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он прятал так долго. Оно больше не жгло. Оно согревало. Семен проводил его до самого дома. У подъезда они остановились. — Завтра увидимся? — спросил Черт. — Увидимся, — кивнул Снеговик. Джаст улыбнулся, выпустил его руку и пошел обратно, но через пару шагов обернулся. — Снежок! — Что? — Там внутри, — он кивнул на валентинку в руке юноши. — Я там кое что написал. Прочитай сегодня, ладно? Альфедов кивнул, пряча улыбку в шарфе. Он зашел в подъезд, поднялся на свой этаж, запер дверь и только тогда, стоя в прихожей, не снимая куртки, раскрыл валентинку. Внутри старательным, чуть кривоватым почерком было выведено: «Снежок, я давно заметил, как ты на меня смотришь. Сначала это казалось мне странным и забавным, но потом я понял, что ловлю себя на том же. Смотрю и не могу оторваться. Меня трогает твой вид: тихий, серьезный и вечно переживающий из-за ерунды. Почему то именно таким ты мне и нужен, без тебя все не то. Я искренне рад, что ты появился в моей жизни. Твой Черт».