Грехи

      Симона надевает серьги, смотрится в отражение. Позади маячит Карла, мачеха хочет что-то спросить — Симона видит это по её движениям и тому, как она то приоткрывает рот, то закрывает его, себя одёргивая.       — Что-то хочешь спросить или сказать?       — Ты ездила в Варию? Что они сказали?       — Помогут, — отзывается Симона.       — Они… Убьют Марко?       — А сама как думаешь?       Карла молчит. Молчит, потому что знает — это единственный способ искупить свою вину перед Вонголой и остаться в живых.       — Я не знаю, почему он таким вырос, — тихо произносит мачеха. — Я… Мы всё ему давали и ни в чем не ограничивали. Он рос в любящей семье, я не понимаю, почему…       — Мы должны быть благодарны Саваде за проявленное милосердие, — Симона встаёт из-за туалетного столика. — Впрочем, если тебе жалко Марко, то ты всегда можешь отправиться на дно морское кормить рыб.       — Я волнуюсь за тебя, Симона.       Симона приподнимает бровь. Что-то новенькое.       — Волнуешься?       — На тебя столько всего навалилось в последнее время. И ещё Вария… Симона, я слышала, что их босс — очень опасный человек в Италии.       — Я училась с ним в школе, Карла, я знаю, что из себя представляет Занзас, — отмахивается Симона, озадаченная порывом Карлы о ней позаботиться — мачеха никогда не говорила ей ничего подобного, больше носилась с Марко, но и её понять можно было — Симона была ей падчерицей, результатом интрижки мужа на одну ночь, а не родным сыном. — Переживай лучше за Марко.       Это он в ближайшем будущем словит пулю.       Но Карла не отстаёт. Семенит следом за идущей к дверям Симоной.       — Я ведь спрашивала у Адриано, почему он не сделал боссом семьи тебя. Ты и образование получила соответствующее, у тебя есть амбиции, хватка, харизма, в конце концов. Адриано не рискнул передавать бразды правления женщине, вот теперь мы и расплачиваемся.       — О, Карла, не просто женщине, — хмыкает Симона, — а бастарду. Никто бы меня и слушать не стал.       — Но ведь теперь будут?       — Ага, как только докажем преданность Десятому и покажем, что с нами можно иметь дело.       — У тебя же получится?       Симона хлопает мачеху по плечу.       — Не забивай себе голову. Теперь семья — моя забота. Наряжайся красиво, радуй глаза отца и создавай иллюзию того, что у нас всё хорошо. Остальное — моя проблема.       И, прихватив пальто, покидает резиденцию.

***

      — Врой, женщина, ты собралась кататься к нам по каждому чиху? У тебя есть Хранители, пусть они этим и занимаются. Неужели дел нет?       — У меня нет Хранителей.       Занзас поднимает голову. Симона сидит в кресле напротив него, сегодня на ней — длинное приталенное чёрное платье в пол; пряди тёмных волос обрамляют лицо, в ушах сверкают бриллиантовые серьги. Она подчёркивает свой статус и положение — семья Амати занимает далеко не последнее место в Альянсе, но Марко изрядно подпортил семье репутацию. Ей бы затаиться, не светиться, но тогда это было бы не в стиле Симоны.       — Нет? — переспрашивает Скуало. — А Хранители Марко куда подевались?       — Кого-то убили при попытке покушения на Саваду, кто-то с ним сбежал.       — Обзаводись Хранителями, а то убьют ещё в какой-нибудь подворотне, — советует Скуало. — Ты хоть и с Пламенем, но твою семью выгодно было бы убрать — владеешь неплохими связями и у вас сильный бизнес.       — Что-то не вижу толпу желающих стать моими Хранителями, — хмыкает Симона.       — Ты не Марко — уже неплохо.       Скуало уходит: нужно написать отчёты и исправить парочку, сделанные Бельфегором — принц опять увлёкся и написал в три раза больше, чем планировалось.       — И чего с тобой случится? Такая змея, как ты, приспособишься.       — Спасибо за веру.       — Мне всё равно. Вария заказ выполнит — прибыльный, но дальше будешь выкручиваться сама. Если услышу просьбу о помощи от Савады…       — Думаешь, я умоляла его, чтобы Вария помогла мне разобраться? — спрашивает Симона. — Занзас, не надо считать меня настолько никчёмной. У меня есть… Гордость, невзирая на то, что сделал Марко. Я бы не стала унижаться.       — Ну-ну.       — Такой же, как в юности, — отмечает она и, откинувшись на спинку кресла, прикрывает глаза. — Хоть какая-то стабильность в жизни. Занзас.       — Что?       — Спасибо, что не прогнал. Ни тогда, ни сейчас.       Занзас думает, что Симона — странная. Впрочем, женщин не понять; не то, чтобы он пытался, он просто привык, что у них разная логика.       Благодарность в её взгляде Занзас старается не замечать.