Наблюдая за твоим сном

— это же не паранойя? Я же не могу выдумывать эти звуки, когда они есть на самом деле, — Ландо хмурит брови, перемешивая трубочкой лёд в своем апероле, оперевшись щекой на руку и скучающе покачивая ногами на барном стуле, — это не с пустого места, Карлос… я чувствую взгляд на себе, даже когда на кухне с задёрнутыми шторами разогреваю ужин.  На деле, Ландо живёт с этим крепким и пугающим ощущением почти месяц. Его напрягает каждый хруст ветки в саду под окном, каждая мелькающая тень на полу в гостиной, а в гараже — чужой запах, и Норрис точно уверен, что это не невыветрившийся парфюм одного из друзей, прежде он не сталкивался с ним, а зная стабильность своего круга общения, вряд ли бы кто-то стал менять терпкие ароматы на что-то более нежное, но по-прежнему мужское.  — самовнушение, — Карлос только пожимает плечами, заполняя посудомойку тарелками и бокалами, в которых они третий час намешивали коктейли. Он, конечно, разделяет беспокойства Ландо и его бы определённо тоже смутило и напугало подобное. Но зная предрасположенность товарища ко внутренней накрутке и переживаниям по поводу и без — он, всё же, на большую долю относится к этому скептически.  — а камеры? Ты же такой паникёр, разве не проверяешь их? — он продолжает. Вытирает руки об вафельное полотенце и достаёт из холодильника недопитый виски, на который Норрис кривится в лице и придвигает апероль ближе. — на них ничего нет, я не такой глупый, — конечно он их проверял. Проверял, зная, что даже если и увидит что-то на них, то сильно испугается и загонит себя в угол, заведёт свою панику в закрытую комнату без возможности разгрузить голову и понять, что это правда череда совпадений.  — вот тебе и ответ, — Сайнс разводит руками, мол «чего тогда переживать». Кидает пару кубиков в стакан и наслаждается тихим треском льда, когда он наполняется алкоголем, — если бы что-то действительно происходило, то оно бы не осталось без твоего внимания.  — ты много нагружаешь себя тренировками, сидишь в симуляторе, пока конечности не начнут отказывать, — испанец отпивает, отодвигает стакан в сторону, оставляя льдинки медленно таить, — просто… это ожидаемо, понимаешь? Тебе нужно отдыхать, а ты работаешь так, будто вообще всё держится только на твоих плечах.  Но сколько бы раз Ландо не слышал сотни версий опровержения того, что с ним происходит — он не сможет поверить в то, что этого на самом деле нет. Он готов поклясться своей головой, что в своём доме, он не единственный, кто любит наступать босыми ногами на мягкий газон и пропускать пальцы в срезанные веточки подстриженных кустов вдоль забора.  — а что с тем мальчишкой? — Карлос вдруг отрывается от сырной нарезки, жуя последний кусочек, а следом ловит непонимающий взгляд парня напротив, — как его звали? Оскар, кажется? Ландо сводит брови к переносице, пытаясь вспомнить хоть одного Оскара, что мелькал в его жизни за последние месяца и хоть как-то отложился пусть даже и в уголке его головы, забитой машинами и гонками.  Вообще, Ландо любит знакомиться в клубах. Ему нравится эта непринуждённость, нравится получать секс без обязательств и не волноваться, что это заденет чьи-то чувства; возможно, это от того, что парни, которые ему попадались, не были склонны к ранимости и открытой душе. Ему нравилось сначала теряться в ощущениях, ронять сорванные стоны, когда в него входили ровно так, как ему и нужно было — под нужным углом, в нужную точку и с крепкой хваткой на горле. А после нравилось оставлять записки с объяснением как выйти из комнаты, из дома и на какую кнопку нажать, чтобы открылись ворота, а самому тихо убегать, на носочках выскальзывать из собственной спальни.  Ландо грызёт трубочку от очередного коктейля, уложив голову на мягкую подушку дивана в закрытой зоне клуба. Он делает ещё заказ и посмеивается, возвращая свой взгляд от официанта к парнише, сидящему напротив.  Норрис не может соотнести его миловидный образ, тёплую улыбку и робкое поведение с громкой музыкой и пьяными телами на танцполе, в целом с нахождением в таких местах. Оскар выделялся из массы, чем, наверное, и привлёк похоть Ландо, если не брать в учёт то, что сначала он залип на его широкую спину так сильно, что сдвинулся с места только после пинка от Карлоса, подгоняющего его подойти поближе.  — ты не пьёшь, — Ландо поддаётся ближе, подмечая то, что коктейль в чужом стакане убавляется очень медленно. Какой смысл тогда ходить в клубы, если ты воздерживаешься от алкоголя и не тянешься в центр танцпола? — скажи что любишь, я закажу.  Его рука накрывает чужую. Пальцы балуются, поглаживая костяшки, проскальзывая к тёплой ладошке; ноги под столом переплетены, пусть Оскар и похож на девственника, который ни разу в жизни никого за руку не держал — у него отлично получается расплавить Ландо своими аккуратными прикосновениями.  — не люблю алкоголь, — музыка в закрытой зоне играет тише, так что ему почти не приходится повышать тон. Пиастри сейчас выглядит так, будто пьянеет лишь от того, в какой расслабленной позе перед ним сидит Норрис, сверкая глазками.  — а что любишь? — тебе правда это интересно? Конечно нет. Ландо интересно в каких позах он окажется сегодня с ним и как много разрядок получит за ночь.  — нет, — по привычке закусывает нижнюю губу, пробегается языком по следу зубов и переплетает свои пальцы с чужими, — мне интересно как ты сегодня будешь меня трахать, — каждое слово растягивает на его лице улыбку всё больше и больше. Он благодарен самому себе за свою прямолинейность.  Оскар не просто позволяет, а сжимает так, что Ландо на мгновение становится больно, но он списывает это страстный порыв. Или например то, как Оскар всматривается в его лицо, касается пальцами, словно старается запомнить каждую деталь, большим пальцем поглаживает запястье… проверяет пульс? На улице всё сужается до чужого рта и рук, что заползли под толстовку и с жадностью гладят каждый сантиметр; Оскар вдруг становится полной противоположностью себя, что сидел в клубе: он зажимает Ландо возле стены и не даёт опомниться, будто вот-вот съест его целиком.  — моя машина, — Ландо выдыхает в чужие губы, когда они отстраняются на секунду, чтобы передохнуть. Он хрипит и проглатывает ком, стараясь вернуться в реальность, — припаркована… — я знаю, где она.  Ландо не придаёт этому значения — он мог увидеть ключи в его кармане. Мысли путаются, потому что Оскар целует его, кусает нижнюю губу, проходится пальцами по выпирающему позвонку. Норрис дрожит, прежде никто не рассматривал и не касался его так детально… пульсирующий член в штанах начинает болезненно ныть от этих мыслей.  Дома, в прихожей, оба срываются с цепи. Нет лишних глаз, нет лишних ушей. Ландо так торопится скинуться с себя всю одежду, что врезается в комод спиной, шипит прямо в поцелуй, но не размыкает их губы. Они теряют остатки одежды по пути в спальню, где Ландо начинает ненавидеть планировку дома — добраться до второго этажа с вставшим членом и аппетитными губами на своих, кажется сущим адом.  Норрис даже успевает настроить свет, он не привык и не любит трахаться в темноте, хочет видеть реакцию своих партнёров на то, как хорошо он умеет принимать; а Оскар настаивает на приглушённом, не уговаривает, просто пока чужие руки пытаются расстегнуть его ширинку, он пару раз щёлкает выключателем, настраивая нужное освещение.  А следом начинается то, что выбивает из Ландо весь воздух, всё живое. Пиастри больше не мягкий и милый мальчик из клуба: теперь он толкает старшего на кровать и пока он смотрит сверху вниз, тяжело дыша, Оск позволяет себе рассмотреть его обнажённого, что заставляет Ландо чувствовать себя экспонатом на выставке.  Поцелуи теперь другие. Глубокие, они не торопятся, детальнее изучают рты друг друга, младший кривится от оставшегося привкуса какого-то терпкого алкоголя. Оскар углубляет его, будто ему важно запомнить вкус, хотя, казалось бы, глубже уже некуда.  Ландо настойчиво двигает бёдрами, стараясь перевернуть их и забраться сверху, в свою привычную позицию, чтобы отдаваться, но при этом держать контроль.  — лежи, — голос грубый и хриплый. Пиастри держит старшего под собой и фиксирует его руки над его же головой. Ландо, привыкший моментами подчиняться, теряет голову. Это не просьба, это указ, от которого ему остаётся один шаг до того, чтобы кончить в боксеры без прикосновений.  Когда младший опускается с поцелуями ниже, покрывает ими ключицы, грудь, кусает соски, а после под громкие всхлипы зализывает укусы и в качестве «извинения» двигает бёдрами, создавая трение, скользит по вставшему члену через ткань. Оск спускается ниже, целует дорожку волосков вниз живота, словно это его путеводитель к заветному и приспускает нижнее бельё, горячим дыханием опаляя член.  Ландо дёргается, пытается хотя бы попасть влажной головкой в мокрое тепло.  — Оскар… — голос понижается до шёпота, рванного и максимально пошлого, с нотками скулежа, — пожалуйста… Он никогда не просит. Он привык, что у всех спящих с ним попросту сносит голову от возбуждения и выдержки на прелюдия не хватает. А сейчас он прогибается в спине так, будто ещё чуть-чуть и сломается пополам.  Оскар берёт в рот так, что Ландо подгибает пальцы ног. Это было идеально, глубоко, медленно. Он смотрит на то, как парень упирается носом в его лобок и запрокидывает голову назад, испуская гортанный стон. Руками Оск продолжает ласки: гладит ягодицы, раздвигает их, надавливает пальцем на колечко мышц, но не входит, просто дразнит до тех пор, пока Ландо не взмолится.  Следом — смазка, презерватив. Контрацептив Оскар достаёт из кармана своих джинс, валяющихся на полу, а последние капли лубриканта достаёт Ландо. После… ощущение наполненности. То самое, от которого у старшего закатываются глаза и останавливается дыхание. Оск не сильно парится с растяжкой, подготавливает его под себя совсем немного и входит в полную длину, вжимая Норриса в матрас.  Его тело под чужим, более крепким, безудержно дрожит. Он не отпускает попыток взять хоть какую-то доминирующую часть, но Оскар держит его бёдра мёртвой хваткой; движения глубокие, плавные, под правильным углом. Такие, что у Ландо разъезжаются глаза и текут слюни. Оскар угадывает с нужной точкой и с нужным темпом. Смотрит. Всё время смотрит, как Норрис кусает губы, что-то шепчет и сводит брови, когда в него толкаются резко глубоко.  — Оскар… — не спеши.  Ландо остаётся сжимать простыни и всхлипывать, не зная куда себя деть.  В какой-то момент он поворачивает голову, к большому зеркалу напротив кровати. Он ловит их отражение и на секунду сознание расплывается: Оскар выглядит так спокойно, будто не трахается, а сосредоточенно выполняет работу. Лицо без тех озабоченных и похотливых гримас, к которым привык Ландо.  Их взгляды в зеркале встречаются. Оскар улыбается тепло, ласково.  И это вдруг кажется Ландо самым страшным, что он видел в жизни. На долю секунды.  Но любую мысль из его головы выбивает то, что Пиастри меняет угол, двигается быстрее, обхватывает ладонью чужой член и давит большим пальцем на влажную головку с каплей естественной смазки. Хватает пары толчков и пары движений вверх-вниз, чтобы Ландо дошёл до разрядки с протяжным стоном и последующим скулежом.  Он становится слишком чувствительным, пытается слезть с члена, но Оскар не отпускает. Тяжело дышит, рассматривая его лицо и только после того, как видит затуманенные глаза — аккуратно выходит из него.  Отпускать Оскара так быстро после такой ночи Норрису, конечно, не хочется. Тем более, он надеется на утренний секс или по крайней мере, хотя бы минет. Он даже готов отложить утренние планы и задержаться рядом, возможно, даже лично проводить, не оставив записки, но оставив свои контакты.  Пиастри, кажется, и не собирается уходить — ложится рядом, притягивает его к себе и укрывает одеялом, оставляя смазанный поцелуй на виске, как будто это не рандомный секс, а тот, которым они занимаются постоянно. У Ландо, по правде говоря, нет сил даже на мысли или слова. Он вымотан до состояния тряпки и засыпает в чужих руках быстро.  Он не видит, как Оскар еще долго смотрит на него в темноте. Как проводит пальцами по его скуле, по губам. Как улыбается. И как под утро, когда Ландо спит мертвым сном, Оскар тихо встает, одевается и уходит, не дождавшись рассвета.  Имя падает в тишину кухни. Сначала Норрис пытается зацепиться за что-то знакомое во всех развилках своих воспоминаний. Уже открывает рот, чтобы выкинуть что-то в стиле: «я даже и не помню, кто это…» Сначала запах.  Тот самый. Нежный, мужской. Тот, который забивается в ноздри. Это заставляет парня замереть с приоткрытым ртом и чувствовать, как сводит живот от холодного осознания.  «Я знаю где она».  Голос Оскара тихий даже в голове. Спокойный, ровный, чему Ландо не придал значения тогда.  Картинки мелькают перед глазами быстро, но парень хватается за каждую: его взгляд в зеркале, изучающий. Тёплая улыбка, от которой сейчас мороз по коже.  — Ландо? — Сайнс щёлкает пальцами перед его лицом. Он моргает, хватая воздух.  — ну нет… Он отрицает мысли о том, что его паранойей на самом деле может быть Оскар.  — что нет? — Карлос наклоняется, стараясь заглянуть в его глаза. Может, алкоголь дал своё? — он был один раз, месяц назад.  Он, блять, ненавидит то, как всё по кусочкам складывается в один пазл.  — почему ты про него спросил? — голос Ландо не дрожит. Он прост чужой, севший, — ты его видел?  — он ходит с Ребеккой в зал, мы пару раз пересеклись на занятиях, — Карлос продолжает невозмутимо, — он назвал моё имя, когда я подошёл поздороваться, напомнил клуб и я вспомнил. Они часто собираются группой в ресторане после занятий, — остатки алкоголя стекают по стенкам горла. Сайнс выкидывает лёд в раковину и загружает стакан в посудомойку.  Ландо чувствует, как подкатывает тошнота. Та самая паранойя, которую Карлос списывал на переутомление, вдруг обретает имя. Обретает лицо.  — Ландо? Карлос опять не ловит реакции и его взгляда на свои слова, поэтому нарочно хлопает дверцей шкафчика, что вытаскивает парня из мыслей.  — можно я останусь у тебя? — Ландо понимает, что это бред… что этого не может быть, что просто всё так неудачно совпало, но… Но он не хочет возвращаться сегодня домой: он слишком много выпил, за руль не сядет, в такси будет долго.  — оставайся.