Наблюдая за твоим сном

Ландо возвращается домой ближе к вечеру, отсидев весь день у Карлоса. В целом, если после сегодняшнего Норрис больше не выйдет на связь, то у испанца есть все доказательства и прямые наводки на виновника… Он посмеивается себе под нос, раскладывая продукты, шуршит крафтовым пакетом. Парень специально оставил свет включенным. Везде. В каждой блядской комнате, куда мог заглянуть Оскар. Придурок, наверняка, сгорает от интереса — если раньше, пугаясь, Ландо пытался создать иллюзию того, что дома пусто, сейчас он намерено открывается, словно раздевает свою душу, оставляет её голой и говорит: «давай, нападай».  Он располагается за столиком, сидит в кожаном кресле, бездумно гоняет лёд в стакане. Виски на этот раз был дорогой, тридцать лет выдержки, последняя бутылка из лимитированной коллекции. Карлос бы сказал, что разбавлять такое колой настоящий грех. Поэтому Ландо пьёт его чистым. Оставляет второй стакан напротив себя, оставляет второе кресло напротив себя.  И ждёт.  Ждёт второй час.  Дверь на террасу, ведущую в дом, оставляет открытой. Чтобы не ломал замки, не лез через окна, не пугал соседей. Чтобы, блять, зашёл как положено.  Его, конечно, терзали сомнения. Если это не Оскар — он сойдёт с ума от страха. Если Оскар — от злости. Исход один. Хруст веток, следом скрип старого крыльца. Ровно тот же звук, который он слышал почти каждую ночь.  Он не вздрагивает. Пальцы сжимают стакан сильнее, Ландо не оборачивается на дверь, он сверлит взглядом пустоту, прикусывая щёку изнутри.  — заходи, — его голос звучит грубо. Он не прочищает горло, не накидывается с кулаками. Выжидает, — закрой за собой дверь.  — садись, пока лёд не растаял.  Оскар вошёл.  Не крадучись, не прячась. Словно поднял руки вверх, поднял белый флаг и сдался. Переступил порог так, как будто имел на это право. Руки в карманах, на лице та глупая улыбка, от которой у Ландо месяц назад в клубе подкосились ноги.  Пиастри опустился в кресло напротив с какой-то неповторимой грацией. Грацией кота, который в доме считает хозяином себя, а не человека. Длинные пальцы обхватывают стакан, он отпивает и не морщится. Говорил, что не любит алкоголь.  — дорогой, — подмечает, разглядывая янтарную жидкость. Стакан ставит на стеклянный столик со звоном, который эхом отдаётся в ушах. Гробовая тишина не давит, а наоборот, словно плавно оседает на них, — двадцать лет? — тридцать, — Ландо кивает. На этом диалог прекращается на какое-то время.  Оскар не чувствует себя так, словно находится не в своей тарелке. Он чувствует себя так, словно всё происходящее самый удачный и желанный расклад событий, что мог произойти из всех возможных.  — ты следил за мной, — слова звучат глухо. Он наконец отрывает глаза от отражения в столике и смотрит на парня, — месяц. Ты был в моём гараже, ты ходил по моему газону, разглядывал меня. Ты смотрел. Ты, блять, всё время смотрел.  Оскар не бросается в оправдания. Сидит смирно, на отрицает, выслушивает.  Тишина затягивается. Ландо чувствует, как злость начинает закипать где-то внизу живота, смешиваясь с чем-то другим, чему он отказывается давать название. — скажи что-нибудь, — цедит сквозь зубы, — отрицай, ври, скажи, что это не ты.  — а ты поверишь? — нет.  — тогда зачем мне врать? — ты месяц за мной следил, — всё рвётся и Норрис не выдерживает, — ты в дом ко мне, блять, лазил!  — а ты не нанял охрану, не вызвал полицию, — Оскар склоняет голову набок и вскидывает бровями, будто пытается скинуть всю вину на старшего, — ты открыл для меня дверь, налил мне виски и ждал меня.  — а ты пришёл.  — я всегда прихожу, Ландо.  — за это сажают.  — я знаю. Но ты не пойдёшь в полицию.  Ландо отталкивает от себя стакан, поднимается, делая два шага ближе. Ему ужасно хочется замахнуться и вправить этому идиоту мозги. И он замахивается — только Оскар ловит его запястье на полпути и опускает вниз, поднимаясь и выпрямляясь в спине.  — объясни. Доходчиво, чтобы я понял, — Норрис зажмуривается, выдавливает слова и постепенно разжимает кулак, Оскар точно также ослабляет хватку.  — я знаю, что напугал тебя. Мне нет оправданий и я не прошу от тебя прощения,  — пусть Ландо и стоит с закрытыми глазами, но он чувствует этот взгляд. Тот самый, обволакивающий. Его вновь осматривают так, будто он экспонат.  — и я знаю, — Оск отпускает его руку совсем, поддаётся вперёд и касается его щеки, проводит пальцем по скуле, — я знаю, что ты тоже думал обо мне.  — я знаю, что ты злишься. Но ты не оттолкнул меня, не выгнал и не ударил.  — ты руку поймал, — Ландо огрызается. И ничего не может сделать с собой: Оскар стоит так близко, что член в штанах начинает предательски твердеть, — ты больной, — он больше не сопротивляется. Выдыхает слова мягким шёпотом, когда Пиастри прижимается к нему вплотную.  — я знаю… — закрой, блять, рот со своим «я знаю».  — а что мне говорить? — его длинные пальцы перебираются с щеки в волосы, зарываются в них, массируют затылок, — сказать, что я жалею? Не жалею. Сказать, что больше не буду? Буду.  — это называется нездоровое поведение… — это называется «я не могу без тебя дышать».  Слова падают между ними. Вот она, окончательная точка, жирная, поставленная потёкшими чернилами.  — дышишь же как-то, — Ландо хрипит, пусть держит тон своего голоса на уровне шёпота.  — плохо.  Ландо тянется к нему сам. Без злости и без истерики — просто прижимается к этим вечно спокойным губам, которые не может забыть с первой встречи в клубе и плывёт. Растекается в его руках, позволяя наклонить свою голову так, чтобы было удобнее толкнуться языком между губ.  Ландо кусает его нижнюю губу — сильно, до металлического привкуса крови. Оскар мычит, но не отстраняется — наоборот, углубляет поцелуй, толкаясь языком, сплетаясь, дыша одним дыханием. Кровь смешивается со слюной, и это грязно, неправильно, но Ландо возбуждается ещё сильнее. — до спальни? — Оскар отрывается, прикрывает глаза, прижимаясь щекой к чужой. Он так скучал по этим касаниям, по этой коже, по тому, как хорошо и правильно ощущается задница Ландо в его ладонях.  — долго… Большего не нужно. Оскар целует опять, пытается снять с него футболку и оба разрывают поцелуй, избавляясь от верха. Грудь к груди, кожа к коже, соски трутся, Ландо на автомате выгибает от этого. Хватка его рук на широких плечах становится сильнее.  — штаны, — выдыхает рвано, — сними уже, блять… — сними сам.  Ландо тянется вниз, но пальцы не слушаются: дрожат, путаются в бляшке ремня и в ширинке, пытаясь ухватиться за ебучий маленький замочек.  — помоги, — он готов выть, опять льнёт к губам, как будто это поможет вернуть руки к послушанию, — блять, помоги, Оскар! — попроси нормально.  Ландо закусывает губу. Унижение смешивается с возбуждением.  — пожалуйста. Помоги мне снять штаны, Оскар.  Оскар кивает, накрывает его руки своими и быстро расправляется с ширинкой.  — садись. И не трогай меня, пока я не разрешу, — Пиастри толкает его обратно к креслу, сам опускается на колени.  Это ритуал?  Он берёт в рот сразу, без предупреждения, глубоко, даже не давится, когда головка чужого члена упирается в стенку его горла. Норриса мажет: он запрокидывает голову, сжимает подлокотники так, что кожа на них трескается; Оск двигается в идеальном темпе, мешает глубокие точки с плавным посасыванием головки и стимуляцией рукой.  — всё, — Ландо уже и не в силах выдавливать из себя слова. Это умоляющий скулёж, — всё, Оскар, я сейчас… — чувствует, как подбирается оргазм. Слишком быстро. Слишком давно нетраханный.  Оскар не останавливается, наоборот, ускоряется, а когда Ландо кончает, заливая ему горло — он проглатывает всё до капли, напоследок облизывая головку.  — быстро ты. — иди в задницу… — сейчас пойду, — Оскар поднимается, прочищает горло, — разворачивайся. Коленями в кресло, лицом в спинку, руки за спину и ноги широко.  Ландо хочет возразить. Хочет сказать, что он не собачка. Но член уже снова твердеет, а в голосе Оскара — та самая сталь, которой невозможно сопротивляться. Пока Ландо выгибается, выставляя задницу прямо в чужие руки, Оскар озадачено оглядывается, но более разумных вариантов не находит, поэтому сплёвывает себе на пальцы. Первой входит легко, второй с трением, чуть туже, но Ландо всхлипывает, значит хорошо… Оскар растягивает его медленно, тщательно. Пальцы ходят внутри, сгибаются, задевают простату через раз. Ландо скулит, подаётся назад, пытаясь насадиться глубже. — нравится? — он наклоняется к его уху, свободной рукой ухватывается за волосы на затылке и приподнимает его голову, — нравится, когда пальцы? — нравится, когда член, — Норрис опять огрызается, жмурится, хватая воздух ртом, — хватит дрочить мне мозги. — всё, что пожелаешь.  Он подходит вплотную. Член упирается в растянутый вход,заменяя пальцы, давит, скользит. Ландо задерживает дыхание. — пожалуйста, Оскар… Он входит одновременно с его вздохом. Медленно. На половину. Останавливается, давая привыкнуть. Потом глубже. Ещё глубже. До конца. — блять, — путается в словах и в ощущениях, вжимаясь лбом в спинку кресла, — блять, Оскар… — я здесь. Тише.  Он начинает двигаться, проходясь по простате каждым толчком. Ландо стонет в голос, не сдерживаясь, не пытаясь казаться крутым. Всхлипы, скулёж, мат — всё смешивается в один непрерывный звук. Оскар одной рукой держит его за бедро, второй — проскальзывает сбоку, сжимает член, дроча в такт движениям. — смотри, — он вынуждает парня приподняться, разворачивает его голову в сторону отражения в панорамных окнах, — смотри на нас.  Ландо смотрит. Видит себя — раскрасневшегося, с разинутым ртом, с текущими по подбородку слюнями. И Оскара сзади — абсолютно спокойного, сосредоточенного, красивого до невозможности. Оскар ускоряется. Ритм сбивается, становится жестче, грязнее. Звук их тел, вжимающихся друг в друга, заполняет прихожую. Шлепки, стоны, сбитое дыхание. — ближе, — выдыхает Ландо. — Я близко. — я знаю. Пиастри сжимает его член у основания, проводит большим пальцем по головке. Сзади Ландо сжимается вокруг него, теперь словно обволакивает его член вплотную. Толчки даются тяжелее — он становится уже.  Когда Норриса накрывает второй оргазм, тело бьёт мелкой дрожью. Он заливает спермой кресло, почти падает туда без сил — Оскар кончает следом, прижимается и несмотря на свои трясущиеся колени, придерживает его, даёт время отдышаться.  Оскар выходит медленно. Ландо шипит от пустоты, но не двигается. Сил нет. — ты остаешься, — выдыхает он в обивку. — что? — остаешься. Сегодня. Здесь, — Ландо повторяет, на этот раз громче.  — в кресле спать неудобно, — крепкие руки переворачивают Ландо, подхватывают и Оскар несёт его в спальню по изученному маршруту.  Он забирается на постель вместе с ним, глазами ищет одеяло и находит его за изголовьем кровати. Ландо зачастую спит либо под тонкой простынью, вечно мучаясь от жары даже зимой либо спит вообще без всего.  Ландо молчит. Потому что правда не знает вообще ничего: что сказать, что сделать. Потому что только что дал себя выебать человеку, который месяц терроризировал его. Потому что ему было хорошо. Потому что ему до сих пор хорошо, и это самое страшное. Ему хорошо, когда его тела касается мягкая ткань, греет и разгоняет мурашки. Ему хорошо, когда Оскар целует его в макушку.  — умница… Оскар говорит это просто от того, что считает, что это необходимо. Ему, конечно же, хотелось бы сказать намного больше, извиниться за многое и если бы это понадобилось — он бы стал вымаливать прощение, стоя на коленях.   Ландо ненавидит себя за то, как приятно ему от этого слова.  Но улыбается. Улыбается и первую за ночь за последние годы его не мучают кошмары.