Анатомия Распада

Всё началось в солнечный вторник. В тот день мир для Хакуро ещё был цветным, а не черно-белым. Она сидела на газоне заднего двора их аккуратного дома в пригороде. Рядом тяжело дышал Хару — старый, добрый золотистый ретривер. Он был теплым, пах сухой травой и шерстью. — Хороший мальчик, — пролепетала маленькая Хакуро, обнимая собаку за шею обеими руками. Ей просто хотелось прижаться щекой к его мягкому боку. В этот момент, где-то глубоко в её ДНК, щелкнул невидимый переключатель. Генетическая ошибка. Проклятие. Сначала она почувствовала странное тепло в ладонях. Потом — влагу. — Хару? — она отстранилась. На её ладонях остались клочья золотистой шерсти. Но не просто шерсти. Они были приклеены к кускам кожи и розового мяса. Собака не заскулила сразу. Нервные окончания умирали быстрее, чем успевали передать боль. Хакуро смотрела, как бок ретривера, которого она только что погладила, начинает оплывать. Как свеча. Живая плоть чернела, пузырилась и стекала на зеленую траву густой, зловонной жижей. — Мама! — закричала Хакуро, протягивая к дому черные от некроза руки. — Мама, Хару сломался! Хару наконец-то почувствовал. Он завыл — жутко, булькающе, потому что его гортань уже превращалась в слизь. Собака билась в конвульсиях, разбрызгивая вокруг себя черную гниль. Одной каплей она задела коленку Хакуро — и девочка почувствовала, как её собственная кожа шипит, реагируя на токсин. Дверь террасы распахнулась. Мать выронила поднос с лимонадом. Хакуро сделала шаг к ней, плача, ища утешения. — Мамочка, помоги ему! — Не подходи! — визг матери был громче, чем вой умирающей собаки. В глазах женщины не было жалости. В них был первобытный, животный ужас и отвращение. Как если бы на неё полз гигантский таракан. Отец выбежал следом. Увидев лужу биомассы, в которой еще дергался белый собачий череп, его вырвало прямо на крыльцо. — Что это такое?! — орал он, пятясь назад. — Что ты с ним сделала?! — Я просто обняла... — всхлипывала Хакуро. Она посмотрела на свои руки. Они были черными по локоть. Вены вздулись, пульсируя тьмой. Она попыталась вытереть слезы, но черная слизь с рук попала в глаза. Было больно. Мир окрасился в алый цвет. Именно тогда её белки почернели, а радужка налилась кровью. Её не обняли. Её не утешили. Отец схватил садовый шланг и направил струю ледяной воды на собственную дочь, сбивая её с ног, пытаясь смыть "заразу". — Убери это! Не трогай ничего! Не смей заходить в дом! Она лежала в грязной жиже, смешанной с водой и останками любимой собаки, и дрожала. В тот день она поняла:

"любовь — это яд. Прикосновение — это смерть."

Через неделю её выставили. Не официально — "сдали в интернат". Родители просто не могли находиться с ней в одной комнате. Они смотрели на неё как на бомбу с часовым механизмом. "Мы не подписывались растить монстра", — услышала она шепот отца ночью. Она ушла сама.

***

Хакуро сидела под ржавым навесом, прижав колени к груди. Ей было пятнадцать, и она не ела два дня. На ней была ворованная толстовка на три размера больше, чтобы скрыть руки. Перчаток не было — она обмотала ладони полиэтиленовыми пакетами и закрепила их скотчем. В паре метров от неё, прямо в луже возле мусорных баков, кого-то били. Трое парней в дешевых спортивках месили ногами лежащее тело. Звуки ударов были влажными, чавкающими. — Сдохни уже, урод! — рявкнул один, с размаху опуская ботинок на ребра лежащего. Раздался отчетливый хруст. Лежащий не кричал. Он смеялся. Это был тихий, булькающий смех, от которого волосы на затылке Хакуро встали дыбом. — Слабо... — прохрипел парень с асфальта. — Еще раз. По печени давай. Там еще не зажило. Гопота переглянулась. Им стало не по себе. Жертва не просто терпела боль — она её приветствовала. Один из нападавших сплюнул и попятился. — Ну его нахер. Он больной. Пошли отсюда. Они ушли, оставив "больного" лежать в грязи под дождем. Хакуро знала, что должна уйти. Но что-то в его голосе заставило её остаться. Она медленно сползла со своего ящика и подошла ближе. Парень лежал на спине, раскинув руки. Его лицо было кровавым месивом: нос сломан и свернут набок, губа рассечена до десны, левый глаз заплыл. Пока она смотрела, его нос с отвратительным щелчком сам встал на место. — Агх-х-х... — он выгнулся дугой, зашипев сквозь зубы. Слезы брызнули из глаз. — Тебе больно? — тихо спросила Хакуро. Вопрос был глупым, но она впервые видела, чтобы исцеление выглядело как пытка. Мальчик открыл здоровый глаз и сфокусировался на ней. — Словно чертей рожаю, — выдохнул он, сплевывая зуб, который тут же начал отрастать заново, разрывая десну. — Есть закурить? Хакуро покачала головой. Она протянула ему руку, чтобы помочь встать, забыв про пакеты. — Не трогай, — она одернула себя в последний момент. — Я заразная. Парень приподнялся на локтях, щурясь. Он посмотрел на её руки, замотанные в грязный полиэтилен. Потом перевел взгляд на её лицо — на бледную кожу и черные вены на шее. — Заразная? — переспросил он. В его голосе появился интерес. — Типа чумы? — Типа гнили. Всё, чего я касаюсь, умирает. Он сел. Его ребра всё еще трещали, срастаясь, но он, кажется, игнорировал эту агонию ради разговора. Он посмотрел на свою руку — разбитую, в ссадинах и грязи. Потом он сделал то, чего никто не делал уже десять лет. Он схватил её за запястье. Прямо поверх пакета. И начал разматывать скотч. — Стой! Ты умрешь! — Хакуро дернулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко. У него была хватка утопающего. — Я не могу сдохнуть, принцесса, — оскалился он, срывая последний слой пластика. — Я пробовал. С моста, под поезд, овердоз. Эта херовина внутри меня... она чинит всё обратно. Его пальцы коснулись её голой кожи. Реакция была мгновенной. Черные пятна некроза поползли по его ладони. Кожа зашипела, начал подниматься дымок. Запахло паленым мясом. Хакуро в ужасе зажмурилась, ожидая крика. Но он застонал. Это был стон облегчения. — О да... — прошептал он, глядя, как его плоть умирает. — Наконец-то. Его регенерация тут же бросилась в бой, пытаясь восстановить сожженную кожу, но яд Хакуро глушил нервные окончания быстрее. Впервые за вечность он почувствовал не боль восстановления, а тишину омертвения. — Не останавливайся, — он прижал её ладонь к своей щеке, прямо к свежему синяку. Некроз начал разъедать его скулу. — Это... заглушает шум. Хакуро смотрела на него широко раскрытыми алыми глазами. Она видела монстра. Такого же, как она сама. Человека, для которого её проклятие было лекарством. — Как тебя зовут, смерть ходячая? — спросил он, закрывая глаза и наслаждаясь тем, как её ядовитые пальцы "целуют" его лицо. — Хакуро. — А я Рэн. У меня есть хата и полбутылки водки. Пойдем, Хакуро. Убьешь меня медленно. Она не отдернула руку. Дождь смывал кровь и гной в канализацию, а они сидели среди мусора, держась за руки, и их кожа шипела, сплавляясь в единый цикл боли и покоя.

***

Прошло восемь месяцев. Запах гниющей собаки сменился запахом гниющего человека. В квартире пахло йодом, дешевым спиртом и сладковатым смрадом разложения. Стены были тонкими, как бумага. Снизу доносился ритмичный, животный вой — сосед-алкоголик снова избивал стены. Это была их колыбельная. Хакуро сидела на краю эмалированной ванны. Эмаль давно стерлась, обнажив шершавый чугун, покрытый рыжими потеками ржавчины. Вода в ванной была мутной, коричнево-красной, словно в неё уже кого-то выпотрошили. В воде лежал Рэн. Его тело было картой их совместной жизни. Бледная кожа, испещренная шрамами — свежими, розовыми, и старыми, белесыми. Его причуда, «Дефектная Регенерация», была шуткой бога-садиста. Он не мог умереть от обычных ран, но его нервные окончания не отмирали. Он чувствовал каждую секунду заживления как сотню раскаленных игл, сшивающих плоть. Она встретила его в трущобах, когда сбежала от "нормальной жизни". Он был единственным, кто не боялся её коснуться. Потому что он привык к боли. — Ты помнишь? — его голос был хриплым, словно связки были набиты битым стеклом. Он лежал, откинув голову на бортик, и смотрел на неё снизу вверх. Зрачки расширены от коктейля из обезболивающих и дешевого вина. Хакуро провела пальцем по его мокрому плечу. Там, где касалась её кожа, эпидермис Рэна мгновенно чернел и сворачивался, как горящая бумага. Он даже не дернулся. — Помню, — ответила она. Её собственный голос казался ей чужим. — Пособие по безработице. Мы спустили его за два часа. — Вискарь был паленый, — Рэн слабо улыбнулся, обнажая зубы. Десны кровоточили. — А бинты... мы наматывали их прямо поверх грязи. Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Лифт с мигающей лампой. Пол, липкий от разлитой газировки и мочи. Они целовались так, будто хотели сожрать друг друга. Её руки, испачканные в его крови после очередного приступа саморазрушения, сжимали его лицо. Над головой, маркером по металлу: «Я люблю тебя, но ты тварь». Это было смешно. Это было про них. — Ты обещала, — прошептал Рэн, возвращая её в реальность. Он поднял руку из ржавой воды. Кожа на пальцах уже начала отслаиваться — вода была насыщена её токсинами, которые она выделяла последние полчаса, просто сидя рядом. — Мы умрем вместе, — механически повторила Хакуро. — В луже дешевого вина и таблеток. На полу валялись пустые блистеры. Трамадол, нейролептики, мышечные релаксанты. Всё, что удалось украсть или купить в подворотне. Рэн принял смертельную дозу для обычного человека, но его проклятое тело боролось. Его метаболизм сжигал химию, заставляя органы отказывать и запускаться вновь. Бесконечный цикл агонии. — Оно не работает, Хакуро, — в его глазах стояли слезы, но не от грусти, а от физической пытки быть живым. — Я не могу отключиться. Сердце... оно снова бьется. Сделай это. Она знала, о чем он просит. Она вспомнила Хару. Вспомнила отца со шлангом. — Это будет больно, — тихо сказала она. — Больнее, чем когда-либо. — Плевать. Он потянулся к ней мокрой, дрожащей рукой и схватил её за запястье. Чернильные вены на её руках вздулись. Яд внутри неё пульсировал, требуя выхода. — Перестань сдерживаться, — выдохнул он ей в губы. Запах гнили изо рта смешался с запахом железа. — Просто... вырежи мне сердце. Но оставь немного мяса — я еще не до конца разложился. Хакуро замотала головой. В её глазах, залитых краснотой, стоял животный страх. Не за него — за себя. — Нет, — прошептала она, сжимая его плечи так сильно, что кожа под её пальцами начала чернеть. — Ты не уйдешь. Ты обещал. Мы гниём вместе. Ты не имеешь права закончиться раньше меня. Она вошла в ванну прямо в одежде, оседлала его бедра, прижимая его к дну, словно пыталась вдавить его в чугун, зафиксировать в реальности. — Я люблю тебя, — сказала она. Это прозвучало не как признание, а как угроза. Как цепь, которую накидывают на шею. — Знаю, — ответил он, улыбаясь разбитыми губами. — Поэтому давай. Сделай нас одним целым. Он поцеловал её сам. Резко, жадно, кусая до крови. И в этот момент Хакуро сорвалась. Паника захлестнула её. Мысль о том, что завтра она проснется в пустой квартире, взорвала её контроль. Она вцепилась в него, желая не отпускать, желая впитать его, спрятать внутри себя, где никто не найдет. Она выпустила того монстра, которого в ней видели родители. Не ради убийства, а ради обладания. «Трупный яд». Максимальная мощность. Это не было похоже на фильмы. Не было вспышек света. Была только физиология ужаса. В ту секунду, когда её язык коснулся его языка, некроз ударил по нему, как цунами. Но Хакуро не отстранилась. Наоборот, она вдавила его глубже в воду. Она чувствовала вкус его распада. Его губы под её губами превратились в мягкую, податливую кашу. Кожа на его лице пошла пузырями и лопнула, обнажая мышцы, которые тут же чернели и превращались в слизь. Рэн закричал. Это был крик не боли, а абсолютного шока — его тело предавало его быстрее, чем разум успевал осознать. Но крик тут же захлебнулся, потому что его гортань растворилась у неё во рту. — Не смей! — закричала она в его разлагающееся лицо, глотая черную жижу. — Не смей исчезать! Рэн! Вода вокруг них закипела чернильной пеной. Его регенерация пыталась сражаться — Хакуро чувствовала, как под её ладонями на его груди плоть судорожно дергается, пытаясь срастись, сцепиться, выжить. Но её страх был сильнее его жизни. Скорость её распада была выше. Она не закрывала глаза. Она смотрела, как его прекрасное, измученное лицо стекает с черепа. Как алые глаза, которые смотрели на неё с любовью секунду назад, мутнеют и вытекают из орбит, смешиваясь с грязной водой. Она пыталась собрать его лицо руками. Пыталась удержать щеки, которые распадались в прах под её пальцами. — Стой, стой, стой... — скулила она, размазывая его плоть по себе. — Вернись... Она держала его, пока он бился в конвульсиях. Его пальцы впились ей в плечи, оставляя синяки, а затем... просто отпали. Фаланги, сухожилия, кости — всё превращалось в однородную черную биомассу прямо в её объятиях. Последнее, что она почувствовала — как его грудная клетка просела внутрь под весом её тела. Как его сердце, которое она так хотела сохранить, лопнуло и растворилось. Всё закончилось через три минуты. В ванной больше не было Рэна. Была только густая, черная, зловонная жижа, в которой плавали белые осколки костей и клочья волос. И она, сидящая в этой жиже по пояс, с руками, погруженными в то, что осталось от её любви. Тишина. Даже сосед-алкаш замолчал, словно почувствовав смерть через стену. Хакуро сидела неподвижно. Она ждала, что её сердце остановится. Ведь она тоже наглоталась таблеток. Она тоже выпила вина. Она должна была уйти следом, чтобы догнать его. Но её тело... оно предало её. Оно адаптировалось. Её легкие горели, желудок скручивало спазмом, но она не умирала. Её собственная причуда, разогнанная истерикой и дозой наркотиков, переработала яд. Она просто выплюнула сгусток крови в черную воду. Она осталась одна. Опять. И на этот раз это была её вина. Хакуро медленно подняла руку. С пальцев капала черная слизь — Рэн. Теперь он был везде. На её коже, в её волосах, в её желудке. В голове раздался голос. Не галлюцинация, а четкая, звенящая мысль, звучащая интонациями Рэна, но теперь в ней не было тепла. Была только холодная, мертвая насмешка:

«Ты хотела оставить меня себе? Поздравляю. Теперь ты вся покрыта мной. Я въелся в твои поры, детка. Ты никогда меня не отмоешь».

Она начала смеяться. Смех перешел в кашель, а кашель — в сухой, беззвучный вой. Она сгребала черную жижу руками, прижимая её к себе, размазывая по лицу, пытаясь запихнуть эту грязь обратно в форму человека. Пытаясь слепить его заново из мертвой органики. Но в руках оставалась только грязь.

***

Именно в таком виде, спустя четыре часа, их нашли. Дверь не открылась — она взорвалась внутрь, сорванная с петель ударной волной. В коридоре стояли фигуры. Тени. Чужаки. Хакуро, до этого баюкавшая лужу черной жижи, вскинула голову. Её зрачки, суженные в точки, хаотично бегали. В её искаженном сознании эти люди пришли не за ней. Они пришли топтаться по Рэну. Они хотели наступить в него грязными ботинками. — НЕ ТРОГАТЬ! — взвизгнула она. Этот звук больше напоминал скрежет металла, чем человеческий голос. — УБЕРИТЕ НОГИ! ВЫ ЕГО РАЗМАЖЕТЕ! Она рванулась с места не как человек, а как паук — на четвереньках, разбрызгивая вокруг себя смертоносную слизь. В проеме стоял сутулый парень с руками, покрывающими лицо, и грузный мужчина в лабораторном халате, за спиной которого маячил гигант-Ному. Хакуро прыгнула на Ному. Ей было плевать на разницу в размерах. Она вцепилась пальцами, с которых капал Рэн, прямо в открытый мозг существа. — СДОХНИ! — визжала она, вливая в монстра остатки своего яда. — УБЕРИ ОТ НЕГО ЛАПЫ! Ному зарычал, когда его ткани начали плавиться, но Доктор нажал кнопку на пульте, и монстр отшвырнул девушку в стену, как тряпичную куклу. Хакуро ударилась спиной, хрустнули кости, но она тут же вскочила, не чувствуя боли. Адреналин и безумие отключили болевой порог. Она готовилась ко второму прыжку, скаля черные от некроза зубы. Шигараки Томура нервно почесал шею, глядя на это зрелище. — Доктор, на кой черт мы сюда приперлись? — его голос был сухим и раздраженным. — Это просто обдолбанная наркоманка. Она воняет падалью. Взгляни на неё, у неё мозги потекли вместе с тушью. Давай я просто распылю её и пойдем. Это трата времени. — Не спеши, Томура, — глаза Доктора Гараки за стеклами очков сверкнули жадным блеском. Он смотрел на дымящуюся вмятину на голове своего Ному, которую оставила эта хрупкая девчонка. — Посмотри на показатели. Она в состоянии абсолютного психоза, но её тело, оно не разрушается от перегрузки. Она поглотила того парня в ванной и ассимилировала его биомассу. Это не мусор. Это чистый лист. — Она бешеная, — фыркнул Шигараки. — Она кидается на своих. Мне не нужна собака, которая кусает руку хозяина. — Я приучу её, — мягко сказал Доктор. — Ну же, деточка... Хакуро уже занесла руку для удара. Она видела, как Шигараки тянется к ней всеми пятью пальцами. Она хотела уничтожить его. Растворить. Превратить в такую же лужу. Но вдруг в голове щелкнуло. Голос. Четкий, влажный шепот Рэна, резонирующий прямо в мозжечке.

«Тише, детка... Не сопротивляйся».

Хакуро замерла в полете. Её рука зависла в сантиметре от лица Шигараки. — Рэн?.. — прошептала она в пустоту. «Они пахнут как мы,» — промурлыкал голос Рэна в её черепе. — «Гнилью и смертью. Мне здесь нравится. Не ломай их. Пусть они заберут нас. Мы устали ползать в грязи, Хакуро. Давай позволим им позаботиться о нас». Безумие в её глазах сменилось пугающей, стеклянной покорностью. Агрессия выключилась, словно выдернули шнур из розетки. Она медленно опустила руки. — Ты... хочешь к ним? — спросила она у воздуха. Потом кивнула сама себе. — Хорошо. Как скажешь. Она повернулась к Доктору и Шигараки. По её лицу текла черная жижа вперемешку со слезами. Она улыбнулась — жуткой, ломаной улыбкой. — Он сказал, что вы подходите, — произнесла она тихим, ломающимся голосом. — Он сказал, что вы тоже мертвые внутри. Шигараки замер, его рука зависла в воздухе. Он цокнул языком и опустил ладонь. — Психопатка, — бросил он, разворачиваясь. — Если она будет выть по ночам — я сам её убью. Забирайте. Доктор Гараки жестом приказал Ному поднять её. Монстр схватил Хакуро поперек тела. Она не сопротивлялась. Она прижимала к груди свои грязные руки, стараясь не уронить ни капли той субстанции, что покрывала её кожу. — Мы идем в новый домой, Рэн, — шептала она своему пальцу, пока её выносили из квартиры, оставляя позади пустую ванну с остатками ржавой воды. — Мы будем гнить вместе, в тепле... Так умерла Хакуро Акуцу. И начал рождаться «Некроз» — монстр, который подчиняется только голосам в своей голове.