С днем Святого Малфоя

Я устал. Не той усталостью, когда хочется спать после многочасовой зубрежки или изнурительной дуэли. Нет. Это усталость глубокого, космического безразличия ко всему происходящему. Такая накрывает, когда ты уже прошел все круги ада, сжег за собой все мосты и стоишь на пепелище собственного достоинства, а сверху еще и дождик накрапывает. Я выхожу из тени. Не крадусь. Не вжимаюсь в стены. Я просто иду. Прямо. По центру коридора. Под ногами — камень, над головой — своды, в груди — пустота и этот чертов свет, который я даже не пытаюсь больше прятать. Мне осталось забрать последние. Когтевранские. Гребаный Когтевран со своими умниками, которые наверняка исписали тонны пергамента философскими признаниями в любви к трансфигурации и книгам. Плевать. Заберу. Отправлю. Закончу это все. В кармане больше нет тяжести. Галстук теперь — не камень на шее, а просто… часть меня. Часть этого абсурда, в который превратилась моя жизнь за последние несколько часов. Если не считать эти сраные гриффиндорские валентинки, которые сейчас лежат в руках Грейнджер, погребенные где-то в недрах ее бездонной сумки, перемешанные с учебниками по нумерологии и засохшими бутербродами — от этой мысли почему-то щиплет в груди, но я гоню ее прочь. Не считая их, все остальное еще можно исправить. Я иду. Первые несколько шагов — самые трудные. Инстинкты все еще орут: спрячься, сожмись, стань невидимым. Но я перешагиваю через них, как через трупы собственных амбиций. И вот — первый встречный. Какая-то третьекурсница с Пуффендуя. Она таращится на меня, на мой воротник, из-под которого пробивается мягкое, настойчивое розовое сияние. Ее рот приоткрывается. Я жду смешка, шепота, тыканья пальцем. Я смотрю на нее в упор. Взгляд — лед, плавящийся по краям. — Чего уставилась? — мой голос звучит ровно, без надрыва, без привычной язвительности. Просто устало. Она краснеет и убегает. Я иду дальше. В Большом Зале — завтрак. Я не завтракаю. Я просто прохожу мимо открытых дверей, но этого достаточно, чтобы десятки голов повернулись в мою сторону. Кто-то замирает с вилкой на полпути ко рту. Кто-то толкает соседа локтем. Шум голосов стихает, потом нарастает снова — уже другим тоном, приглушенным, взбудораженным. — Это Малфой? — Что у него с шеей? — Смотри, смотри, он светится! Я слышу каждый шепот. Каждый приглушенный смешок. Я чувствую каждый взгляд, прилипающий к моей спине, к затылку, к этому треклятому свечению, которое пульсирует в такт сердцебиению. И мне срать. Мне абсолютно, бесповоротно, космически срать. Я не ускоряю шаг. Не опускаю голову. Не прикрываю грудь рукой. Я иду — длинноногий, бледный, с высокой головой и розовым маяком под воротником. Я — ходячее посмешище. Я — аттракцион. Я — главный экспонат кунсткамеры Хогвартса в этот день. И пусть. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Пусть Гойл давится тыквенным соком при моем появлении, а Панси прижимает ладонь к губам с выражением такой драматической боли, будто я публично изменил всему роду Малфоев с особой мужского пола из Когтеврана. Пусть Забини поднимает одну бровь в безмолвном вопросе, на который у меня нет ответа. Пусть даже Поттер провожает меня взглядом — не враждебным даже, а озадаченным, словно пытается разгадать головоломку. Мне срать. Особенно мне срать на то, что проходя мимо Уизли, который стоит у входа в Большой Зал с яблоком в руке, я чувствую, как галстук вспыхивает ярче. Потому что Рональд Уизли, этот рыжий идиот, думает о ком-то с любовью — скорее всего, о своей лошади или о метле, но факт остается фактом: моя грудь сейчас сияет как елочная гирлянда из-за чувств рыжего клоуна к чему-то или кому-то. Я прохожу мимо него, излучая свет, и он так и застывает с отвисшей челюстью и недонесенным до рта яблоком. — Малфой, ты… у тебя… — Работа такая, Уизли, — бросаю я, не оборачиваясь. — Иди поешь. Я даже не сбавляю шаг. Лестницы движутся передо мной, расступаются стены, коридоры раскрывают свои пасти. Я шагаю по Хогвартсу, как призрак собственной гордости, и с каждым шагом чувствую, как что-то внутри меня отпускает. Не стыд. Не страх. Какая-то долгая, застарелая судорога, сжимавшая позвоночник с первого курса, вдруг ослабевает. Я — Драко Малфой. Я — розовый фонарь. Я — посмешище. И я все еще здесь. Все еще дышу. Все еще иду. Когтевранская башня впереди. Последний рубеж. Я почти у цели, когда вдруг, без всякой видимой причины, без вспышки, без блесток — просто тихо, спокойно, будто так и надо — галстук перестает светиться. Не гаснет. Затихает. Пульсация становится ровной, глубокой, теплой. Я смотрю вниз, на свой воротник. Где пробивается мягкое, устойчивое золотистое сияние. Не розовое. Не алое. Не тошнотворно-конфетное. Золотое. Как ее искорки в глазах. Как блестки, что оседали на моих ресницах. Я не знаю, что это значит. Но почему-то, стоя посреди коридора, в пяти шагах от портрета, ведущего в башню Когтеврана, с предыдущей партией валентинок в кармане и светом на рубашке, я вдруг чувствую, что улыбаюсь. Криво. Сдавленно. Совсем не по-малфоевски. Но улыбаюсь. Черт. Черт, черт, черт. Я наклоняю голову, пряча лицо в тени воротника, и просовываю руку в ящик, захватывая последние сердца, испещренные признаниями. — Мистер Малфой. Голос справа. Я поднимаю взгляд. Парень с эмблемой старосты на мантии. Светлые волосы, очки, спокойное, чуть отстраненное лицо. Когтевран. Кажется, Майкл Корнер. — Валентинки, — говорю я, показывая на ящик. — Забираю. — Я вижу, — он кивает. Не уходит. Стоит, смотрит на меня. Потом, чуть наклонив голову, спрашивает: — Это правда, что ваш галстук реагирует на искренние чувства? Я замираю. Медленно поворачиваю корпус. Встречаю его взгляд — не насмешливый, не провокационный. Просто любопытный. — Правда, — отвечаю я. Голос сухой, безэмоциональный. — Хотите проверить? Он улыбается. Коротко, понимающе. — Не нужно. Я и так верю. Он отходит, возвращаясь к своему портрету. А я заканчиваю сбор валентинок, кладу их в карман. Портрет открывается передо мной без слов. Полная дама провожает меня взглядом, и в этом взгляде — что-то материнское, теплое. — Удачи, мальчик, — говорит она тихо. Я не отвечаю. *** Коридоры снова обступают меня камнем и тишиной. Миссия почти выполнена. Осталось забрать остаток у Грейнджер, дожить до полуночи, снять эту проклятую тряпку, отправить письма на рассвете и забыть. Забыть этот день, этот свет, эти блестки, эти взгляды. Я иду обратно в подземелья. Шаги гулкие, ровные. Галстук пульсирует тихо, почти незаметно, как второе сердце. Я почти привык к нему. Почти перестал замечать. Воздух в коридоре пахнет вечером и приближающимся праздником. Где-то далеко смеются, кто-то играет на арфе — наверное, в Пуффендуе. В Хогвартсе пахнет любовью, и это отвратительно. Это приторно. Это… — Драко! Я не успеваю обернуться. Не успеваю среагировать. Не успеваю даже выставить руку, чтобы защититься. Потому что на меня — буквально нападают. Теплое, легкое тело врезается в мой бок, тонкие руки обвивают шею, и я чувствую, как чьи-то губы — мягкие, сухие, чуть соленые от слез или от счастья — вжимаются в мою щеку. Звук поцелуя — звонкий, влажный — разносится по пустому коридору. Я замираю. Абсолютно. Полностью. До состояния статуи, до окаменения, до той степени неподвижности, когда кажется, что кровь перестала течь по венам. На мне висит девчонка. Маленькая, хрупкая, с косичками, перетянутыми синими лентами. Галстук Когтеврана съехал набок. Глаза — огромные, серые, полные слез и звезд. Она улыбается так, будто ей подарили луну, завернутую в папиросную бумагу. — Спасибо тебе, — выдыхает она. И отпускает меня. Отпрыгивает назад, на безопасное расстояние, все еще сияя этой безумной, счастливой улыбкой. Я стою. Стою, и рука моя медленно, словно во сне, поднимается к щеке. К месту, которого коснулись ее губы. Кожа там горит. Не так, как от поцелуя — как от клейма, от метки, от неизгладимого следа. — За… — голос срывается, хрипит. Я сглатываю. — За что? Она смеется. Звонко, легко, как колокольчик. — За то, что мальчик, который мне нравится, признался мне в своих чувствах. Из-за твоего галстука! — она указывает пальцем на мою грудь, где пульсирует ровный золотой свет. — Он сказал, что увидел тебя, твои блестки, и понял: если уж ты, Драко Малфой, можешь быть таким… таким настоящим, то и ему нечего бояться. Настоящим. Слово врезается в грудную клетку, как стрела. Острая, точная, невыносимая. Она еще раз улыбается — на прощание, благодарно, ослепительно — и впрыгивает в проход, ведущий куда-то в сторону лестниц. Ее косички подпрыгивают в такт шагам. Синие ленты развеваются. А я стою. Просто стою посреди коридора, и ветер от ее прыжка еще не улегся, а на щеке горит — влажный, чуть липкий след от губ третьекурсницы, имени которой я никогда не узнаю. Я снова поднимаю руку. Коснуться. Проверить, не приснилось ли. Пальцы встречают теплую, живую кожу и этот след. Меня только что поцеловали. Не потому что я красивый. Не потому что я Малфой. Не потому что я — эталон, мать его, красоты по версии МакГонагалл. А потому что мой галстук, мой проклятый, светящийся, блестящий позор сработал. Потому что какой-то мальчик из Когтеврана, имени которого я тоже не знаю, посмотрел на мое свечение, на эти идиотские блестки, разлетающиеся по коридорам, и, видимо, подумал: «А, к черту». И признался. И теперь какая-то девчонка с косичками прыгает по лестницам, унося в ладонях свое счастье, а я стою здесь, в полной прострации, с розовым светом и чувством, что мир сошел с ума окончательно и бесповоротно. — За что? — спросил я. Голос прозвучал странно. Не мой. Чей-то другой — тихий, растерянный, совсем не малфоевский. Я слышал себя — и не узнал. За что? За то, что я стал ходячим аттракционом? За то, что МакГонагалл выбрала меня своей жертвой? За то, что мой галстук реагирует на каждую влюбленную душу в этом замке, превращая меня в рождественскую елку? За это? За это «спасибо»? Я сглатываю. Ком в горле — твердый, колючий. Не от обиды. От чего-то другого. Чего-то, чему я не знаю названия. Жесть. Слово падает в сознание, тяжелое и простое, без претензий на изящество. Именно жесть. Вся эта ситуация — чистая, концентрированная жесть, замешанная на розовом шелке и подростковых гормонах. Я делаю шаг. Потом другой. Механически, на автопилоте, ноги несут меня дальше, обратно, в сторону подземелий. Валентинки собраны. Миссия почти выполнена. Но мысли не слушаются. Они кружат вокруг одного и того же — вокруг этой девчонки, ее улыбки, ее «спасибо». И вокруг того факта, что я, Драко Малфой, презирающий все это сентиментальное, слащавое, гриффиндорское дерьмо, вдруг оказался… полезным. Не злым. Не опасным. А просто — полезным. Для чьего-то счастья. Я ненавижу это чувство. Или нет? — Драко! Голос бьет со стороны, резкий, звонкий, девичий. Я вздрагиваю всем телом, резко оборачиваясь, рука сама дергается к палочке. Инстинкты. Старые привычки. Но палочка остается в кармане, потому что передо мной — не враг. Передо мной — старшекурсники. Парень и девушка. Судя по галстукам — Пуффендуй и Гриффиндор. Они стоят, взявшись за руки, их лица раскраснелись, глаза блестят. Девушка смотрит на меня так, будто увидела самого Мерлина. — Спасибо тебе, — выдыхает она. И прежде чем я успеваю сморозить какую-нибудь глупость — огрызнуться, съязвить, спросить «за что?» снова, — ее парень наклоняется и целует ее. Прямо передо мной. Прямо в центре коридора. Я смотрю на них. Они смотрят друг на друга. Их губы встречаются, и это такой интимный, такой чужой, такой не мой момент, что я чувствую себя вуайеристом на главной площади Хогвартса. Я должен отвернуться. Должен фыркнуть, закатить глаза, бросить что-то едкое о публичных проявлениях чувств и низком уровне культуры. Но я не могу. Я смотрю. Потому что в груди у меня — тепло. Не резкая вспышка, не кричащий сигнал тревоги, а ровное, глубокое, спокойное свечение. Галстук пульсирует мягко, в такт их поцелую, в такт тому, как их пальцы переплетаются, как она улыбается в его губы. И я чувствую это. Я чувствую их счастье — не свое, чужое, но такое настоящее, такое осязаемое, что оно просачивается сквозь кожу, сквозь ребра, сквозь все мои защитные барьеры, выстроенные за восемнадцать лет. Они отрываются друг от друга. Девушка краснеет, но не отводит взгляда. Парень сжимает ее руку и смотрит на меня — серьезно, без тени насмешки. — Без тебя бы не решился, — говорит он. — Три года ходил вокруг да около. А тут увидел твой галстук, твои блестки, и подумал — если уж Малфой, сам Малфой, ходит по школе и светится как новогодняя гирлянда, не стесняясь ни черта, то чего стесняться мне? Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова. — Я… это не… — Я в ахуе. — Это не я выбирал. — Неважно, — он улыбается. — Важно, что ты это делаешь. Они уходят, держась за руки, прижимаясь плечами друг к другу, и их смех — легкий, счастливый, невесомый — еще долго висит в воздухе, как те самые блестки, которые все никак не осядут на моих плечах. Я остаюсь один. Коридор пуст. Только я, мое свечение и внезапная, оглушительная тишина. Я снова подношу руку к щеке. Там, куда поцеловала та девчонка с Когтеврана, кожа все еще хранит тепло. Я тру это место, пытаясь стереть, стряхнуть, уничтожить. Но тепло не уходит. Оно въелось. Осталось. Важно, что ты это делаешь. Что я делаю? Позорюсь? Свечусь? Бегаю по замку с розовой тряпкой на шее, собирая чужие признания и раздавая чужие надежды? Да. Наверное. Я делаю шаг. Потом еще один. Ноги ватные, не слушаются, но я заставляю их двигаться — вперед, вниз, в темноту подземелий, подальше от этого коридора, от этой щеки, на которой все еще горит след ее губ и от поцелуя этой парочки, что до сих пор застыла у меня перед глазами. Не успеваю. — Эй! Малфой! Голос мужской, незнакомый, без тени насмешки. Я замираю. Медленно, очень медленно поворачиваю голову. Ко мне бежит парень. Пуффендуй. Широкоплечий, коренастый, с круглым добрым лицом и галстуком желто-черных цветов, съехавшим набок. Он запыхался, щеки раскраснелись, глаза горят. Я инстинктивно напрягаюсь. Кулаки сжимаются. Чего ему надо? Высмеять? Ткнуть пальцем? Сказать, что у меня галстук светится, будто я сам не знаю? Он подлетает ко мне и останавливается в полушаге и смотря прямо в глаза протягивает руку. — Эрни Макмиллан, — выдыхает он. — Пятый курс. Пуффендуй. Я смотрю на его раскрытую, честную, безоружную ладонь. — Я знаю, кто ты, — мой голос звучит сухо, настороженно. — И что? — Спасибо тебе. Он не ждет ответа. Он просто берет мою руку — я даже не замечаю, как разжимаю кулак — и трясет ее. Крепко, по-мужски, с чувством. Раз. Два. Три. — Элизабет, — говорит он, и его лицо расплывается в улыбке, такой широкой, такой искренней, что мне становится физически больно на это смотреть. — Она учится на Когтевране. Я долго не решался подойти. А сегодня увидел тебя — идешь такой, весь светишься, блестки летят — и подумал: если сам Малфой, может наплевать на то, что о нем подумают, то кто я такой, чтобы трусить? Он все еще держит мою руку. Я не выдергиваю. Не могу. — Она сказала «да», — выдыхает он. — Сказала, что тоже боялась. И все это время ждала, пока я сделаю первый шаг. Он сжимает мои пальцы еще крепче, встряхивает в последний раз и отпускает. Хлопает меня по плечу — раз, другой, звонко, почти дружески. — Ты красавчик, Малфой. Честно. И убегает. Тяжело топая, подпрыгивая на бегу, счастливый до неприличия, до тошноты, до этой дурацкой улыбки, которая все еще стоит у меня перед глазами. Я смотрю на свою руку. Ладонь горит. Чужая, пуффендуйская благодарность въелась в линии, в мозоли, в кости. Я сжимаю пальцы в кулак. Иду дальше. — Драко! Я вздрагиваю. Снова. Сколько можно? Я — не собака, чтобы меня подзывать по имени каждый пять минут. Оборачиваюсь. Две девчонки. Гриффиндор. Первый или второй курс — по росту не поймешь, по наглости — легко. У них на лицах написано такое восхищение, будто перед ними не я, а сам Гарри Поттер в день победы над Волдемортом. У одной в руках — огромная шоколадная лягушка. У второй — плюшевый дракончик. — Это тебе! — выдыхает первая, пихая мне в грудь шоколадку. — И это! — вторая вешает дракончика мне на плечо, где он повисает, нелепый, зеленый, с дурацкими крыльями и бусинками вместо глаз. — Спасибо тебе! — хором. И прежде чем я успеваю сказать хоть слово, они обнимают меня. Обе сразу. Виснут на мне, как две маленькие обезьянки, прижимаются щеками к моему пиджаку, пахнут корицей, ванилью и детством. Я застываю статуей. Руки висят плетьми. Дышать — нельзя. Двигаться — нельзя. Мысли — разбежались, попрятались, не высовываются. — Мои друзья помирились, — шепчет первая мне в руку. — Лони попросил прощения у Кимми. Он сказал, что увидел тебя в коридоре, такого светящегося и красивого, и решился, хоть и не был виноватым. — А мой брат, — вторит вторая, прижимаясь крепче, — наконец пригласил девочку на свидание. Он несколько месяцев сох по ней, ты представляешь? А сегодня увидел твои блестки за завтраком и тоже решился. Они отлипают от меня так же внезапно, как прилипли. Улыбаются. Машут. Убегают, цокая каблучками по каменному полу, и их смех — легкий, счастливый, беззаботный — еще долго звенит в ушах. Я смотрю вниз. На груди свисает зеленый плюшевый дракон. Его бусинки-глаза смотрят на меня с немым вопросом. — Сам ты дракон, — шепчу я. Дракон молчит. Шоколадная лягушка в моей руке начинает подергивать лапкой. Я сую ее в карман. Там тепло. Она успокаивается. Иду дальше. — Малфой! Я перестаю вздрагивать. Я привыкаю. Вхожу в режим — ходячего аттракциона, к которому выстраивается очередь. Только это не аттракцион. Это конвейер благодарностей. Я оборачиваюсь. Трое парней. Слизерин. Мои. Год младше. Я знаю их в лицо — но не по именам. Они никогда не были в моем кругу, не стояли за моей спиной, не ловили мой взгляд в Большом Зале. Они были просто частью фона. Частью декораций. Сейчас они смотрят на меня так, будто я — герой. — Мы… это… — один из них мнется, переминается с ноги на ногу. — Мы хотели сказать… — Спасибо, — заканчивает второй. Просто. Коротко. Без сантиментов. Третий молча протягивает руку. Я смотрю на нее. Потом на него. Потом снова на руку. Пожимаю ее. Киваю. — Обращайтесь, — говорю сухо. И это «обращайтесь» вылетает само, без сарказма, без язвительности. Просто слово, которое я никогда раньше не говорил тем, кто ниже меня по статусу. Они улыбаются. Не надо мной — мне, как равному. И уходят. Я смотрю им вслед. В голове — пустота, звон, белый шум. — Господин Малфой! Я вздыхаю. Уже не вздрагиваю, уже не напрягаюсь, уже просто принимаю это как данность. Моя жизнь теперь — череда благодарностей от людей, которых я раньше даже не замечал. Я оборачиваюсь. Домовой эльф. Маленький, с большими ушами и глазами размером с блюдце. Он прижимает к груди начищенный серебряный поднос и смотрит на меня с таким обожанием, будто я — сам Мерлин, спустившийся с небес. — Линни? — уточняю я. — Линни, господин! Линни хотел сказать спасибо! — его голос писклявый, дрожащий от счастья. — Винки, она работает на кухне с Линни уже пять лет, и Линни всегда думал, что Винки — самая замечательная эльфийка на свете, но Линни боялся сказать ей об этом! А сегодня Линни увидел господина Малфоя, и господин Малфой светился так красиво, так ярко, что Линни понял: если господин Малфой не боится светиться, то и Линни не должен бояться говорить правду! Он всхлипывает. Вытирает глаза уголком наволочки. — И Линни сказал Винки! И Винки сказала, что тоже думала о Линни все эти пять лет! И теперь они будут встречаться по четвергам! Благодаря господину Малфою! Он хватает мою руку — я даже не сопротивляюсь — и прижимается к ней ухом. Мокрым, теплым, благодарным. — Линни всегда будет помнить доброту господина Малфоя! Он исчезает с хлопком, оставляя после себя запах мыльной воды и легкое потрескивание магии. Я смотрю на свою влажную от эльфийских слез руку. Потом на карман с валентинками. Потом на плюшевого дракона, который все еще висит на плече и смотрит на меня бусинками-глазами. — Линни, — говорю я в пустоту. Ответа нет. Только тишина. Только золотое свечение на груди. Только этот бесконечный, бесконечный коридор, по которому я бреду уже, кажется, целую вечность. — Малфой! — Спасибо, Малфой! — Эй, Драко! Я иду. Сжимаю в кармане шоколадную лягушку, которая то замирает, то снова подергивает лапками. На плече — тяжесть чужих ладоней, которые хлопают меня, похлопывают, жмут пальцы. На щеке — высохший след детского поцелуя. На груди — пульсирующий, розово-золотой свет. Меня благодарят. Меня благодарят за то, что я просто ходил по этому замку. Светился. Не прятался. Не срывал галстук. Не посылал всех к черту. Меня благодарят, а я не знаю, что с этим делать. Я не учился принимать благодарность. Меня учили принимать подчинение, страх, восхищение. Но не это. Не это теплое, живое, человеческое «спасибо», от которого внутри что-то сжимается и не хочет разжиматься обратно. — Простите, — бормочет кто-то, врезаясь в меня плечом. Я поднимаю взгляд. Парень. Когтевран. Лет семнадцать. Бледный, взлохмаченный, с пергаментом в руках. Он смотрит на меня — и краснеет. Краснеет так густо, так ярко, что его щеки становятся цвета гриффиндорского галстука. — Я… простите, мистер Малфой, я не хотел… я просто… спасибо вам. Он не жмет руку. Не хлопает по плечу. Он просто стоит, переминаясь с ноги на ногу, и теребит край пергамента. — Я Терри. Терри Бут. Мы учились вместе на зельях в прошлом году. Вы, наверное, не помните. Он замолкает. Сглатывает. Я молчу. Я не помню. — Я просто хотел сказать спасибо. И он уходит. Быстро, почти бегом, размахивая пергаментом, как флагом. И у меня есть право выдохнуть. Я выдыхаю. Прямо сейчас, в этом коридоре, под грузом чужих благодарностей и своего собственного, невыносимого свечения. Выдыхаю. И вдруг — совершенно некстати, совершенно не вовремя, совершенно идиотски — я думаю о ней. О Грейнджер. О том, как она стояла у гриффиндорского ящика с моими валентинками в руках. О том, как свет из окна играл на ее волосах. О том, как она провела языком по губам. О том, как мой галстук взорвался светом, едва я посмотрел на нее дольше трех секунд. И о том, что она не сказала мне спасибо. Она даже не знает, что это был я. Что это из-за меня, из-за моего свечения, десятки, может быть, сотни людей в этом замке сегодня признались в любви, обнялись, поцеловались, поверили в себя — и все потому, что Драко Малфой, наследник древнего рода, эталон красоты по версии профессора МакГонагалл, ходит по коридорам и светится, как фонарь. Она не знает. И я не знаю, хочу ли, чтобы узнала. Потому что если она узнает — если поймет, что это был я в нише, что это мой свет озарил ее лицо, что это из-за нее галстук взбесился и выдал меня с потрохами — что тогда? Тогда она посмотрит на меня. Своими умными, карими, бесконечными глазами. И увидит не врага.. Не слизеринского принца. А просто парня с розовым галстуком и золотыми блестками в волосах. Я не готов. Я, может, и никогда не буду готов. Я делаю глубокий вдох. Поправляю воротник. Свечение чуть меркнет — или мне только кажется? — и я продолжаю путь. В подземелья. В тишину. В темноту, где никто не видит моего лица и этого идиотского, предательского тепла на щеке. Позади, где-то в коридорах Хогвартса, смеются и целуются люди, чьи жизни я сегодня нечаянно изменил. Впереди — только каменные стены и тишина. И мысль, которая грызет изнутри, как маленький, настойчивый зверек: А если бы она сказала «спасибо»? Если бы подошла, посмотрела в глаза, улыбнулась… Надеюсь, что не подошла бы. Надеюсь, что у неё никого ещё нет. А если бы всё таки… Что бы я сделал? Что бы я сказал? Я не знаю. И это, наверное, самое страшное во всей этой жести.