С днем Святого Малфоя

Конец моего мира наступает ровно в одиннадцать утра в понедельник, и падает он на меня не громом с ясного неба, а тихим, мерзко-вежливым скрипом голоса в пустом классе трансфигурации. Пылинки танцуют в столбе слабого зимнего солнца, пахнет воском, старостью пергамента и моей внезапной, стремительной обреченностью. — Мистер Малфой. В честь праздника, посвященного Дню Святого Валентина, каждый год среди старост избирается почтальон для доставки валентинок. В этом году мой выбор пал на вас. Вот так просто вылетают слова из тонких губ старухи МакГонагалл. Так буднично, так необратимо, словно приговор, который даже не удостоился пафосного зачтения. Мой мозг отказывается регистрировать услышанное, выхватывая абсурд, выпиливая его, как занозу — не может быть, это насмешка, тест на прочность, больная шутка старой ведьмы. Короткий, резкий смешок вырывается сам, обрывающийся в горле, когда я вижу ее взгляд. — Извините, профессор. Но, кажется, вы не того выбрали. Она наклоняет голову, всего на градус, и свет бликом скользит по продолговатым стеклам очков, скрывая ее глаза, но не скрывая ту едва заметную, леденящую душу улыбку, что трогает уголки ее рта. Острые и противные мурашки бегут по моей спине под тонкой рубашкой. Блядь. Я не ошибся. Это не шутка. Это расчет. И мой протест, моя отвратительная для нее самоуверенность — именно то, чего она ждала. — О, мистер Малфой, как раз наоборот, — она приподнимает бровь, и мне на мгновение является кошмарное видение, будто она пытается кокетничать. Ахринеть. Меня тошнит. — Вы высокий, статный, красивый юноша. Не побоюсь этого слова — ЭТАЛОН красоты. И вы идеально подходите на эту роль. Эталон. Идеально. Роль. Каждое слово — камень, укладываемый в фундамент моего публичного распятия. Где-то в глубине, в самых потаенных малфоевских инстинктах, шевелится яростная, первобытная злоба, такая острая, что костяшки пальцев сжимаются в кулаки сами, белея, требуя удара, разряда, способа стереть эту унизительную улыбку. И да простит меня отец, да проклянет меня мать за эту минутную слабость, но правило «не трогать женщин» трещит по швам от одного лишь взгляда на ее торжествующее лицо. Я закрываю глаза. Всего на секунду. Втягиваю воздух, который пахнет той же пылью и той же обреченностью. Яд отступает, сменяясь ледяной, всепоглощающей пустотой. Это ловушка. Отказ будет означать поражение, неповиновение, лишний повод для наказания. Сопротивление бесполезно. Оно даже доставляет ей удовольствие. Томный, почти театральный выдох срывается с моих губ, когда я открываю глаза. Смотрю куда-то в пространство над ее плечом, где танцуют те самые пылинки. Капитуляция должна быть красивой. Достойной. Даже если внутри все переворачивается и кричит матом. — Что ж, профессор, — голос мой звучит ровно, холодно. — Если вы считаете это... необходимым для поддержания школьного духа. Я не могу подвести ваш выбор. …И вот, прежде чем я успеваю выстроить хоть какую-то линию обороны, достойную моего имени и воспитания, она произносит это. Простые, чудовищные по своему идиотизму слова, которые обрушиваются на меня с тишиной, более громкой, чем любой взрыв. — А поскольку вы так уверены в своей… исключительности, мистер Малфой, — ее голос, скрипучий, как ветер в щелях старой башни, режет пространство между нами, — то я уверена, вы справитесь и с традиционным облачением. Не каждому выпадает такая честь. Итак, безумие получило не только имя и отчество, но и материальную форму. Профессор МакГонагалл жестом, полным театрального пафоса, который я бы приберег для более достойного повода, достает из-под стола сверток. Небрежно разворачивает его, и мой взгляд, еще секунду назад полный скепсиса, замирает, натыкаясь на… это. Не галстук. Нет. Это — оскорбление, сшитое из бархата. Позор, принявший форму висящей удавки. Когда-то, возможно, столетия назад, он был благородного винного оттенка. Теперь же он переливается болезненным, умирающим розовым — цветом пошлых конфетных обёрток и глупых девичьих фантазий. Он висит в воздухе, безвременно и безобразно, а я чувствую, как холодная волна отвращения накрывает меня с головой. Профессор смотрит на меня с тем же выражением, с каким, вероятно, наблюдала за удачно поставленным переломом. — Надевайте, — звучит голос старухи, и в нем нет места для возражений. Только ледяная, непреклонная повествовательность. — Он поможет вам, а точнее, учащимся понять свои истинные чувства. Мой взгляд медленно, против воли, отрывается от этого розового кошмара и поднимается к её глазам. В них — непробиваемая стена ледяного удовлетворения. Она знает. О, она прекрасно знает, что делает. И где же я, сука, так провинился? — Когда с вами рядом будет находиться человек, который испытывает к другому симпатию или любовь, — она произносит эти слова с неприличной лёгкостью, будто говорит о погоде, — ваш галстук непременно начнёт светиться, испуская блестящее сияние. В ушах начинает гудеть. Светиться. Испускать блестки. Я, Драко Малфой. В розовом. В блестках. Мозг отказывается складывать эти понятия в одну реальность. Это звучит как инкриминирующее заклинание. Весь Слизерин увидит. Гойл и Крэбб, Тео, Блейз, Пэнси. Весь проклятый замок. Отец… Нет, мысль об отце отсекается на корню, с такой резкой болью, будто я сам себе нанёс порез. Мне хочется рассмеяться. Горько, истерично, до слёз. «Поможет». О, конечно. Он поможет мне стать посмешищем для всего Хогвартса. Поможет Поттеру и Уизли корчиться от хохота до колик. Поможет каждому слизеринцу шептаться о том, как Малфоя выставили придворным шутом. Мгновение я колеблюсь. Ядовитая и сладкая мысль повернуться, выйти, послать кого угодно и что угодно к чертям вспыхивает в сознании. Но ее взгляд… Взгляд, который видел, как дрогнули поколения учеников. И где-то глубже, в самой сути того, кем меня растили — холодный, рациональный расчет. Отказ сейчас будет сладок, но его последствия отравят все, к чему я стремлюсь. Моя рука поднимается налитой свинцом нехотения, пальцы смыкаются на ткани. Она на удивление мягкая, тяжёлая, живая. И от этой живучести становится ещё противнее. Я машинально, движимый древним инстинктом подчинения авторитету, который вбили в меня с детства, накидываю петлю на шею. Может получится сдохнуть? И тут же чувствую, как что-то щёлкает, с тихим магическим щелчком, срастаясь с моим воротником. Заклятье вступает в силу. Теперь это не просто аксессуар. Это ярмо. Это маяк позора. — Прелестно, — произношу я, и в моём голосе лежат осколки стекла. — А что, никаких… дополнительных спецэффектов? Фейерверки? Рой амуров? И тут начинается самое интересное. Профессор поправляет очки, скрывая, чёрт её побери, улыбку в уголках губ. — Всё зависит от вас, мистер Малфой. Так что… удачи. Ящики для валентинок находятся около общих гостиных. До полуночи всё должно быть собрано. Я резко отворачиваюсь от профессора, не удостоив её больше ни словом, ни взглядом. Каждый мой шаг отдаётся в висках глухим, раздражённым стуком. Галстук колышется при ходьбе, мягко ударяя по пиджаку — назойливое, постоянное напоминание. Я ловлю себя на мысли, что уже просчитываю маршруты по замку на завтра: самые тёмные коридоры, наименее посещаемые лестницы, время, когда в библиотеке меньше всего людей. Стратегия отступления. Оборона. Выхожу из кабинета, и каждый шаг по гулким каменным плитам отдаётся во мне громким, насмешливым эхом. Галстук лежит на груди невыносимой тяжестью, слепящим розовым пятном на фоне моих безупречных, тёмных, правильных одежд. Прислоняюсь к холодному камню стены и только теперь, в тишине, до меня доходит весь идиотизм магии этого предмета. «Испытывает симпатию или любовь». Кто вообще в этом замке способен на это? Разве что пуффендуйцы в своём приторном угаре. Мои губы сами собой искривляются в беззвучной, горькой усмешке. Нет, этот галстук просто так светиться не будет. Я позабочусь об этом. Я буду холоден, как лёд в северном море. Я буду невыносим. Я буду настолько язвителен и отвратителен, что никакая симпатия не посмеет даже приблизиться ко мне на пушечный выстрел. Отталкиваюсь от стены и бросаюсь вглубь коридора. Пусть светится. Пусть блестит. Я заставлю его гореть стыдом за саму попытку связать меня с этим дурацким праздником. И если хоть один лучик, одна паршивая блёстка посмеет появиться — я найду способ стереть её с лица земли. Вместе с тем, кто её вызвал.