С днем Святого Малфоя

Я шагаю по каменному полу, и каждый удар каблука о плиты отдаётся в висках чётким, металлическим стуком. Этот ритмичный и безжалостный звук отсчитывает секунды до моего публичного краха. Я уже почти убедил себя, что смогу это пережить, что найду способ обезвредить эту дурацкую магию ледяным презрением и острой отстранённостью. И вот они. Первый же поворот коридора предательски подсовывает мне испытание. У широкого подоконника, залитого бледным зимним светом, сидят двое когтевранцев. Парень и девушка. Они не обнимаются, не признаются в вечном — они просто делят одну книгу, склонившись над страницами, и между ними висит та тихая, тёплая, невыносимо очевидная тишина, которая бывает только у тех, кому и слов-то не нужно. Я пытаюсь пройти мимо, сделав вид, что их не существует, что этот розовый яд на моей шее — лишь галлюцинация. Но он предаёт меня раньше разума. Сначала — тепло. Нежное, коварное тепло, разливающееся под ключицей, точно мне на грудь вылили чашку некрепкого чая. Я замираю на полшага, сердце вдруг дико и глупо колотится где-то в горле. Потом — покалывание, будто под тканью ожили и зашевелились тысячи крошечных, мерзких лапок. И прежде чем я успеваю скомандовать себе бежать, крикнуть, сорвать эту штуку и растоптать, — это происходит. Из-под аккуратного узла, прямо здесь, в тени сводов, рождается свет. Он не яркий, не ослепительный — он мягкий, розово-золотистый, похабно-нежный. Он пульсирует в такт не моему, а их беззвучному диалогу. И блёстки. О, эти проклятые блёстки. Они выплывают из ниоткуда, как пыльца с какого-то инопланетного, пошлого цветка, кружатся в воздухе перед моим лицом. — Нет, — звук вырывается из меня хриплым шёпотом. — Нет. Нет. Нет. Но этот поганый змей живёт своей отдельной, издевательской жизнью, дышит этой чужой симпатией, этой тихой близостью двух посторонних мне людей. Он светится за меня. Выставляет мою грудную клетку как экран, на котором проецируется их дурацкая, никчёмная, мимолётная нежность. Когтевранцы поднимают головы. Сначала отвлекаются от книги, потом видят блёстки. Потом их взгляды скользят вверх, по светящемуся столбу моего позора, и встречаются с моим лицом. В их глазах — не удивление, не насмешка. Сначала — лёгкое, глупое недоумение. А потом… понимание. Оно приходит к девчонке первой. Её глаза округляются, губы растягиваются в смущённую, виноватую, восторженную улыбку. Она смотрит на своего спутника, потом на мой галстук, и тихонько толкает парня локтем. Он тоже смотрит. И его лицо озаряется не просто пониманием, а целым спектаклем радости, благодарности и смущения. Будто этот розовый огонёк на мне — не проклятие, а одобрение. Подтверждение. Благословение, данное им свыше через мою унизительную участь. Я стою, парализованный, с лицом, высеченным из мрамора, а внутри меня бушует пожар. Ярость, бессильная и всепоглощающая, горит в груди, но галстук, этот предатель, игнорирует её. Он не питается моим гневом. Он питается их теплом. И он сияет всё ярче, будто находит в их взглядах новую порцию топлива. Я делаю резкое, отрывистое движение прочь и отворачиваюсь, заслоняя грудь плечом. Но свет пробивается сквозь ткань, окрашивая края в предательское розовое сияние. Блёстки, как назойливые мотыльки, всё ещё вьются у меня над плечом. — Смотри, — доносится сдавленный, восторженный шёпот девушки. — Это же так мило… Мило. Это слово добивает меня. Оно звенит в ушах громче любого мата. Я, Драко Малфой, только что стал частью чего-то «милого». Для двух когтевранских голубков. Я — живая иллюстрация к их сентиментальной истории. Срываюсь с места, почти бегу, оставляя их в облаке тихого смешка и этого невыносимого розового сияния, которое ещё секунду маячит за мной, как хвост кометы унижения. Каблуки стучат по камню уже не с холодной яростью, а с панической, животной поспешностью. Моя рука прижимается к узлу галстука, будто пытаясь задушить источник света, раздавить эту живую, дышащую улику. И этот ужас — лишь начало. Потому что где-то там, в этом замке, ходит Грейнджер. Умная, язвительная, вся состоящая из принципов и гордости Грейнджер. И если этот кусок розовой материи посмеет так же отреагировать из-за моих чувств на неё… Мысль обрывается, не находя выхода. Путь в подземелье становится похож на маршрут сквозь минное поле, где каждая мина — потенциальная пара влюбленных идиотов. Я сворачиваю в тени арок, прижимаюсь к холодным стенам, мой слух обострён до предела, выискивая любой шёпот, любой вздох. Мне удаётся избежать катастрофы, и когда я, наконец, вижу тяжёлую дверь в наше логово, в груди расправляется сжатый кулак облегчения. Почти. Осталось только забрать эту пачку слюнявых признаний из факультетского ящика у входа и можно будет нырнуть в спасительную темноту. Я протягиваю руку к деревянной щели, уже ощущая прохладу исходящую от пергаментов внутри, и в этот миг дверь со скрипом открывается. Я замираю. Весь позор, весь холодный гнев внутри меня вмиг превращается в белый, ядовитый жар. Он растекается по жилам, пробирается к вискам, заставляет пальцы сжаться так, что ногти впиваются в ладони. Нотт. Конечно, Нотт. Не Гойл, который просто тупо уставился бы, не Крэбб, который промычал бы что-то невнятное. Именно Нотт с его острым, гадким языком и вечным желанием найти чужую слабину. — Оу, Малфой, — его голос, низкий и нарочито томный, разрезает тишину коридора. Он прислоняется к стене рядом с ящиком, со своей вечной, самодовольной полуухмылкой.— Ты перешёл на розовый? Смелое заявление. Особенно для февраля. — Его скользкий и оценивающий взгляд ползёт от моего лица к воротнику, к этому проклятому розовому пятну, которое теперь — я чувствую каждой клеткой кожи — пылает на мне как клеймо. Он кажется в десять раз, тяжелее, осмысленнее под его взглядом. — Ебучку на беззвучку, Нотт, — выдавливаю я сквозь зубы, и слова вылетают хриплыми, острыми осколками стекла. Мне плевать на тонкости и последствия. Я делаю шаг вперёд, намеренно грубо оттесняя его плечом, чтобы дотянуться до ящика. И в этот самый проклятый, предательский момент, всевидящий кусок ткани у меня на груди снова просыпается. Тепло. Нет, уже не тепло — жар. Яркий, наглый, розово-золотой жар, который заливает светом мои скулы, кончик носа, складки пиджака. Я замираю, рука застывает в полувытянутом положении, и медленно, с леденящей душу предопределённостью, поворачиваю голову. Из полумрака коридора, лёгкой, пружинящей походкой выходит Пэнси Паркинсон. Её волосы уложены безупречно, на губах играет маленькая, тайная улыбка, и её глаза прилеплены к Тео. Она, проходя мимо, поднимает руку, касается кончиками пальцев своих губ и посылает ему легчайшее, почти невидимое постороннему взгляду, подмигивание. — Привет, мальчики, — бросает она воздушно и плывёт дальше, оставляя за собой шлейф какого-то цветочного аромата, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с предательством этого галстука. Я всё ещё смотрю на Нотта. На его лицо. На то, как его вечная полуулыбка превращается в нечто настоящее, широкое, немного глупое. Как он закусывает нижнюю губу, будто пытаясь удержать что-то внутри. И как затем, глядя вслед уплывающей Пэнси, он выдыхает в почти беззвучном, сиплом шепоте, который эхом отскакивает в тишине коридора: — Привет, красотка. И всё. Мой галстук в этот момент достигает апогея своего сияния. Он пылает, как маяк в ночи, осыпает пол золотой пылью и звенит тихим, мелодичным перезвоном, который, я уверен, слышно даже в башне Гриффиндора. Я стою, превратившись в статую. Статую позора, освещённую алым прожектором чужого флирта. Я — декорация. Я — ходячая система оповещения о романтических намерениях окружающих. Ну. Пиздец. — Очаровательно, — произношу я голосом, настолько сухим и плоским, что им можно резать стекло. Я больше не могу здесь находиться. Каждая секунда — это пытка. И резким, почти грубым движением хватаю пачку валентинок из ящика, даже не глядя на них, и засовываю в глубину кармана. Разворачиваюсь на каблуках и удаляюсь к чёрту. За спиной слышу сдавленный смешок Нотта, но он не имеет значения. Имеет значение только жар на моей шее. Я думал, знал все оттенки унижения. Но этот — новый, липкий, как эта слащавая магия. И вот он — второй круг ада, выкрашенный в жёлтый цвет и пропахший наивной глупостью. Толпа у входа в их сахарную берлогу — живое, дышащее скопление всех тех чувств, против которых мой галстук заряжен как детектор позора. Они что-то миленько обсуждают — их голоса сплетаются в один сентиментальный гул, похожий на жужжание разомлевшей от счастья пчелы. Я замираю в тени арки, и рука уже судорожно сжимает палочку в кармане. Пальцы скользят по тёплому дереву, а ум лихорадочно перебирает заклятья — не смертельные, нет, но такие, что могут на время лишить дара речи, вызвать приступ чихания, заморозить улыбки на лицах. Всё, что угодно. Лишь бы не это. Я делаю шаг вперёд, каблук отдаётся в висках упрёком. Ещё шаг. Они поворачивают головы. Десяток пар глаз, широких, открытых, вечно удивлённых миру. В их взглядах нет злобы — лишь любопытство, смешанное с той самой дурацкой симпатией ко всему живому, что заставляет их подбирать в лесу раненых слизней. Мой галстук на груди словно вздрагивает, чувствуя её. — Смотрите-ка, — раздаётся один девичий, звонкий голос. — Это же староста Слизерина! Я не дышу. Всё внутри превращается в лёд, ждущий трещины. Тысячи мелких осколков, готовых впиться в рёбра изнутри. Просто пройти. Просто взять и пройти. Игнорировать. Не смотреть им в глаза. Но тут из-за чьей-то спины появляется она. Копна взъерошенных каштановых волос, умные, слишком умные глаза, уже сузившиеся в оценивающем, колючем взгляде. Грейнджер. И она не одна — рядом с ней тот долговязый, что-то жующий Уизли, и Поттер с глупым вопросительным выражением. И этого уже слишком. Мой галстук не выдерживает. Он взрывается. Извергает целый каскад розового сияния, такого яркого, что от него режет глаза даже мне. И блёстки — тысячи мерзких, переливающихся всеми оттенками стыда блёсток — вырываются из ткани и начинают кружиться вокруг меня, как перхоть сумасшедшей феи. Я становлюсь эпицентром огромного, розового, ослепительно-дурацкого урагана. Вокруг восторженный вздох — целый хор умилённых ахов. Пуффендуйцы зачарованно смотрят на это представление. У Уизли булка застревает в горле. Поттер просто тупо смотрит, будто видит очередное чудачество волшебного мира. А Грейнджер… Грейнджер приоткрывает рот. И в её взгляде читается не насмешка, а что-то другое. Анализ. Любопытство учёного к аномальному магическому явлению. И это, чёрт побери, унизительнее любого смеха. Я замираю, скованный этим сиянием, как кролик в свете фонаря. Всё внутри кричит, рвётся наружу, требует немедленно применить «Конфринго» к этому галстуку, к себе, ко всей этой башне. Но тело не слушается. Оно парализовано волной чистого, неразбавленного, физического стыда, который жжёт кожу под этим розовым адом. — Вау, — произносит кто-то из толпы, и это слово падает в тишину, как камень в воду. — Он… сияет! Прямо как настоящее чувство! Да. Сияю. Я, Драко Малфой, сияю, как дешёвая витрина кондитерской в День всех влюблённых. Сияю для Грейнджер. И в этот момент, среди розового безумия, я ловлю её взгляд. И вижу, как уголок её губ дёргается. Совсем чуть-чуть. Будто она увидела в этом всём не только позор. А… алгоритм. Паттерн. Абсурдность, которую можно разложить по полочкам и понять. Этот крошечный, почти несуществующий намёк на что-то, кроме насмешки, заставляет моё сердце, бешено колотившееся от ярости, сделать странную, сбивчивую паузу. А галстук, будто почувствовав эту мгновенную, хаотичную вспышку чего-то неопределённого — не злости, не ненависти, а просто дикого, животного замешательства — вспыхивает ещё ярче, выплёскивая в воздух новую порцию блёсток. Я закрываю глаза. Всего на секунду. И когда открываю, мой голос звучит хрипло, сдавленно, но с той самой ледяной, отполированной до блеска ноткой презрения, которую я взращивал годами. — Если вы закончили любоваться световым шоу, — говорю я, чувствуя, как каждое слово режет горло, — мне нужно забрать ваши слюнявые признания. У меня нет всего дня, чтобы провести его в обществе эмоционально нестабильных пуффендуйцев. Я хватаю валентинки, поспешно засовывая их в карман и убираюсь прочь. Боже, что это было? Это были мои чувства? Или... От этой мысли не легче. Я становлюсь не участником, а жертвой этого всеобшего идиотизма. Пассивным реципиентом всего того слащавого мусора, что копится в сердцах окружающих. Меня тошнит. Буквально. Горло сжимает спазм отвращения. Чувствую себя — выгребной ямой для невысказанных признаний, зеркалом для тех, кто боится посмотреть на свои чувства прямо. Лестницы вверх кажутся бесконечными. Каждый шаг — это попытка убежать от самого себя, от этого розового пятна на шее, которое пылает, как клеймо. Я ловлю на себе взгляды. Сначала удивленные, потом — недоуменные, а потом... Потом я вижу, как уголки губ у одной первокурсницы из Слизерина дрогнули в сдержанной улыбке. И галстук, предатель, отвечает ей легким, едва заметным перламутровым отсветом. Она краснеет и отворачивается. Черт. Черт возьми. Я, блядь, хочу повеситься.