С днем Святого Малфоя

Коридоры, обычно кишащие болванами в крыле Гриффиндора, сегодня пустынные, будто сам замок затаил дыхание, ожидая зрелища. Каждый звук моих шагов отскакивает от каменных стен, предательски громкий, и я ловлю себя на том, что иду на цыпочках — смехотворно, унизительно, но инстинктивно. Я — призрак, тень, крадущаяся с украденным сердцем в кармане. Только это сердце — кусок розового позора, который жжёт ткань пиджака, как раскалённый уголёк. Я не иду — я плыву по этим знакомым артериям Хогвартса, выбирая самые тёмные, самые забытые их изгибы. Взгляд мечется по сторонам, выискивая любую движущуюся точку. Слух напряжён до предела, улавливая шёпот ветра за гравюрными стеклами и далёкий смех из-за дверей. Никого. Словно судьба, насладившись главным актом унижения, теперь даёт мне короткую и обманчивую передышку, чтобы я глубже прочувствовал одиночество своего позора. Бешеная и бессвязная мысль крутится, как летучая мышь в закрытой комнате. Забрать валентинки. Украсть. Сжечь. Стереть этот дурацкий праздник в порошок. Но для этого надо идти туда. В логово льва. К ней. Мысль о её взгляде, полном либо насмешки, либо — что в тысячу раз хуже — холодного, гриффиндорского презрения к моей «слабости», заставляет нутро сжиматься в ледяной ком. И тут, на повороте к винтовой лестнице, возникает он. Как видение. Как насмешка судьбы, ещё более тонкая и изощрённая, чем у МакГонагалл. Долгопупс. Он копошится у горшка с каким-то хилым, подозрительно подёргивающимся растением, бормоча ему что-то ободряющее. Его широкая и беззащитная спина, — идеальная мишень для яда, для шипящего «Прочь с дороги, Долгопупс». Но острые и отточенные слова, застревают у меня в горле и вместо них, прежде чем мозг успевает одёрнуть, из груди вырывается что-то другое. Голос, хриплый от сдерживаемой ярости и странной, отчаянной решимости. — Долгопупс, стой! Он вздрагивает, как заяц, и медленно оборачивается. Его круглое лицо отражает целую гамму эмоций: испуг, узнавание, готовность к удару. Он ждёт насмешки. Ждёт, что я оттою своё подавленное бешенство на его нелепой фигуре. И часть меня дико, истерично хочет именно этого — выпустить пар, стать снова тем, кем должен быть: острым, холодным, безжалостным. Но в кармане пальцы судорожно сжимают другие валентинки. И эта мысль ломает что-то внутри. Ломает гордость, каркас личности, с треском и болью. Его глаза — круглые, влажные и невероятно глупые — сначала натыкаются на меня, потом немедленно скатываются к моему галстуку, который в его присутствии не делает ничего. Просто висит розовым пятном позора. И от этого тишины становится ещё невыносимей. Я делаю шаг вперёд. Воздух между нами густеет. Я вижу, как он непроизвольно отступает на полшага, прижимая к груди свой дурацкий горшок. Заставить? Пригрозить? Сделать так, чтобы он, трясясь от страха, сделал за меня эту грязную работу? Да. Это логично. Это по-малфоевски. Но из моих губ, скрипящих, будто ржавые ворота, выходит не приказ. Выходит нечто немыслимое. — Невилл. Странное, непривычное, чуждое моему языку имя повисает в воздухе между нами. Я и сам слышу, как оно прозвучало — не как приказ, а как признание. Признание своего падения. Признание того, что я на дне, и единственная верёвка, болтающаяся перед глазами, привязана к поясу этого неудачника. О, Боже. Я назвал его по имени. Во рту пересыхает. В висках стучит. Весь мой план «быть невыносимым» рассыпается в прах в эту самую секунду. Я не могу быть невыносимым для того, кто просто смотрит на меня широкими, ничего не понимающими глазами. В них нет злорадства. Только привычная настороженность и… недоумение. Я делаю ещё один шаг, сокращая дистанцию. Мой взгляд, должно быть, дикий, полный внутренней бури. Голос, когда я наконец нахожу его, звучит низко, сдавленно, лишённым всего — и высокомерия, и силы. В нём только голая, неприкрытая необходимость. — Мне нужна твоя помощь. Я не прошу. Я констатирую факт, как диагноз смертельной болезни. Помощь Долгопупса. Следующий этап — попросить у Поттера рецепт от похоти. Невилл молчит. Он просто смотрит. Его взгляд мечется от моего лица к галстуку и обратно, пытаясь собрать пазл, который не складывается в никакую логическую картину. Драко Малфой. Розовый галстук. Просьба о помощи. Его мозг, наверное, тихо потрескивает от перегрузки, как пережаренный бекон. И вот тогда я вижу это. Медленное, невероятное понимание. Оно проступает в его глазах не блеском интеллекта, а какой-то тупой, животной догадкой. Он смотрит на мой галстук, и его собственные щёки начинают покрываться нездоровым, пятнистым румянцем. Он знает. Он слышал про эту дурацкую традицию. Он, блядь, верит в неё. — Э-э-э… — начинает он, и это «э» такое длинное и беспомощное, что у меня снова закипает ярость. — Ты… то есть… тебе… нужно собрать валентинки? Он произносит это с такой благоговейной, идиотской серьёзностью, будто речь о спасении единорога. Во мне всё сжимается в тугой, ядовитый комок. Да. Собрать валентинки. Как последний розовый пони в этом цирке позора. Я киваю. Один раз. Резко. Подбородок бьёт в воздух, как топор палача. — В башне Гриффиндора, — говорю я, и голос снова обретает тонкое и опасное лезвие. — Ящик. Мне нужно опустошить его. Но если я появлюсь там в этом… — я делаю короткий, яростный жест рукой в сторону галстука, который, будто чувствуя мой гнев, даёт едва уловимый розовый отсвет на каменную стену, — на мне устроят зоопарк. Я замолкаю, глотая воздух, который кажется густым от всеобщих любовных вздохов и идиотизма. И добавляю, уже почти шепотом, полным холодной, безнадёжной ненависти: — Ты будешь прикрытием. Ты зайдёшь, заберёшь письма, передашь мне. Никто не удивится, если ты будешь рядом с ящиком. Ты… — я ищу слово, самое безобидное, самое невинное, и нахожу его, отвратительное и идеально подходящее, — ты милый. Это липкое и сладкое слово повисает между нами, как патока. Долгопупс краснеет ещё сильнее. Но в его глазах, к моему изумлению, не возникает страха или насмешки. Там появляется что-то другое. Осторожная, глупая жалость. Он видит мое настоящее, физическое унижение, в виде этого розового кошмара на шее, и его гриффиндорское «рыцарство» начинает копошиться, как червь. — Х-хорошо, — бормочет он, кивая. — Я… я помогу. Только… он же… он не будет при мне святиться? — Он указывает пальцем на галстук, и палец его чуть дрожит. Я закрываю глаза на секунду. Век. Вечность. — Только если ты не влюблен в меня, Долгопупс, — выдавливаю я, открывая глаза. Взгляд у меня должен быть ледяным, пустым, но я чувствую, как по спине ползёт предательский пот. — Он светится тогда, когда рядом влюбленные идиоты. Так что давай, ради всего святого, будем просто делать то, что надо. Быстро. И тихо. И если ты хоть слово кому-то… — Я не скажу, — перебивает он меня, и в его голосе впервые слышится что-то твёрдое. Глупое, но твёрдое. Он выпрямляется, принимая вид нелепого, но решительного союзника в этой розовой войне. — Давай… давай сделаем это. И мы идём. Я, Драко Малфой, в розовом галстуке, и рядом — Невилл Долгопупс, мой щит и моё самое свежее, самое невероятное унижение. Мы идём к башне Гриффиндора, и каждый наш шаг отдаётся в моих висках похоронным маршем. А галстук молчит. Пока что. Но я уже чувствую его на своей шее — как удавку, как ошейник, как живое, дышащее напоминание о том, что отныне я — розовая мишень для вселенской иронии. И мой единственный союзник в этой битве — тот, чьё имя я до сегодняшнего дня даже выговорить не мог без отвращения. *** Каменная пыль щекочет ноздри, холод стены просачивается сквозь ткань пиджака прямо в лопатки, но я не двигаюсь. Я — часть этой ниши, тень, вжавшаяся в швы между плитами. Глаза, прилипшие к сцене у дурацкого гриффиндорского ящика, горят от напряжения. Долгопупс копошится там, его неуклюжие пальцы выгребают оттуда пачки разноцветных валентинок, и на миг в груди вспыхивает дикая, иррациональная надежда. Он сделает это. Этот болван, этот вечный неудачник, станет моим невольным спасителем. Я готов… черт, я почти готов мысленно упасть к его ногам, пообещать золотые горы, лишь бы эти розовые, голубые, позорные сердечки бумаги исчезли в его сумке, ушли, испарились. Но вселенная, похоже, сегодня настроена исключительно на то, чтобы медленно, смакуя, сдирать с меня кожу. — Невилл, что ты делаешь? Голос. Четкий, звонкий, насквозь пронизанный рациональностью и легким подозрением. Голос Грейнджер. Он разрезает тишину коридора, и мое собственное сердце, только что взлетевшее на глупых крыльях надежды, обрывается, падает камнем куда-то в ботинки и застревает там. Я вижу, как спина Долгопупса замирает, а потом сжимается, будто он хочет стать маленьким-маленьким. Он оборачивается, и его лицо — настоящее поле битвы паники и глупости. — Я… Эмм… Звук, который он издает, — это не речь. Это предсмертный хрип рыбы, выброшенной на берег. Каждая его растянутая секунда молчания — это нож, который скрыто вонзается в меня и проворачивается. Скажи что-нибудь, идиот! Скажи, что проверяешь на взрывные заклятья! Скажи, что мыши погрызли! Я уже готов выскочить из ниши и придушить его собственными руками, если он хотя бы произнесет начальные, застрявшие в горле буквы «Д.М.». — Я просто хотел посчитать их. Блядь. Воздух вырывается из моих легких тихим, свистящим стоном. Голова откидывается назад, ударяясь о камень. Посчитать. Конечно. Гениально. Самый логичный предрассветный порыв для самого тупого гриффиндорца. Я закрываю глаза на долю секунды, впиваясь в веки ладонями. Да, болван. Но… черт возьми, это все же лучше, чем «Малфой прячется за углом и платит мне за кражу». Лучше. Надо держаться за это «лучше», как за соломинку. И когда я снова открываю глаза, слишком долго, как пригвожденный, впиваюсь взглядом в Грейнджер, начинает происходить нечто другое. Что-то физическое, предательское, идущее изнутри. На груди, прямо под левой ключицей, где свисает этот розовый кошмар, возникает тепло. Тихое, ползучее, как стыд. Оно расходится по костям, противореча ледяному ужасу в жилах. Я чувствую его кожей, но не могу отвести глаз от нее. От ее лица, озаренного солнечном светом, от ее взгляда, изучающего трясущегося Долгопупса. — Не нужно. Давай я сама. Ее слова падают тихо, но для меня они гремят, как обвал. Она протягивает руку. Простой, уверенный, хозяйственный жест. Рука, которая сейчас перечеркнет все. Рука, которая возьмет мое позорное спасение. Нет. Только не это. Не ее руки. Не ее контроль. У меня перед глазами плывет, в горле встает горячий и огромный ком, и я, блядь, готов разрыдаться прямо здесь, в пыльной нише, от бессилия и ненависти — к ней, к нему, к себе, ко всему этому розовому, сладкому, дурацкому миру. Долгопупс оборачивается назад. Его глаза, круглые от паники, мечутся по темному коридору, выискивая меня в тенях. Но я — часть стены. Он не видит. Он ничего не видит. И в его лице читается простое, животное решение: избавиться. Избавиться от улик, от проблем, от этого странного приключения. Он поворачивается обратно к ней. И вкладывает. Аккуратно, почти бережно, стопку разноцветных сердец ей в протянутую ладонь. Пиздец. Слово обрушивается в сознание не мыслью, а физическим ощущением — окончательным, бесповоротным, как захлопнувшаяся крышка гроба. Тепло на груди вспыхивает ярче на миг, будто насмехаясь. Я проиграл. Всё кончено. Она держит их. Она держит мой позор, мой провал, все эти дурацкие признания в своих рабочих, цепких пальцах. Я стою в мраке, прилипший к камню, и чувствую, как последние остатки контроля, достоинства, самого себя утекают сквозь пальцы, оставляя только горький осадок и это тихое, предательское тепло прямо над сердцем. Я снова поднимаю на неё взгляд. И всё во мне обрывается. Не просто смотрю — проваливаюсь. Не просто вижу — всасываю, как черная дыра, где нет ни позора, ни страха, ни этого проклятого розового тряпья. Я просто расплавляюсь. Всё сознание, весь этот клубок злости и отчаяния, размягчается, течет, как воск от пламени. А пламя — это она. Её профиль, очерченный дрожащим светом. Небрежный, идеальный завиток волос, выбившийся из вечно пушащейся гривы и прилипший к влажной от сырости щеке. Я слежу за этой линией, как за нитью Ариадны, ведущей в безумие. И глаза. Боги, эти глаза. Не умные сейчас. Не оценивающие. Они просто смотрят на Долгопупса с лёгкой досадой и усталостью, и в них плавают золотые искорки от бликов лучей. Я всматриваюсь в них, как в колодец, пытаясь разглядеть дно, и тону. Потом — кончик носа. Слегка вздёрнутый, унизительно милый. На нём те самые веснушки, которые я однажды назвал «грязными пятнами». Сейчас они выглядят как отметины, как тайный знак. И губы. Она только что провела по ним языком, от нетерпения или от сухости. Они теперь влажные, чуть блестящие, чуть приоткрытые. Я опускаюсь на них взглядом и застреваю там. На этой мягкой, розовой линии. И в этот миг, в эту тихую, сюрреалистичную секунду, когда она держит в руках моё поражение, а я прячусь в темноте, я перестаю дышать. Я взрываюсь. Сначала — это тепло на груди, уже знакомое, ползучее, вдруг сжимается в одну ослепительную, белую точку. Потом — волна чистого, немыслимого света, которая вырывается у меня на груди, будто прямо из кожи. Ослепительный розово-золотой, как её искорки в глазах, и такой яростный, что на миг я вижу каждую пылинку в тёмной нише, каждую трещинку в камне передо мной. Галстук. Этот проклятый галстук живёт. Он не просто светится — он орет светом. Он бьёт в глаза, как вспышка заклинания, озаряет каменные стены, пол, потолок, выхватывает из темноты старый портрет спящего монаха, который вскрикивает и прячется за рамой. Я вижу, как световой луч настигает Гермиону, скользит по её щеке, по волосам, превращая их в сияющий медный ореол. Я зажмуриваюсь, но свет прожигает веки. И блёстки. О, Боже, блёстки. Они не падают — они рождаются из воздуха вокруг меня, сотни, тысячи крошечных, сверкающих розово-золотых точек, кружащихся в бешеном вальсе, как одержимые, осыпая мои плечи, волосы, ресницы. Я превращаюсь в эпицентр какого-то дурацкого, божественного фейерверка. И через секунду, сквозь гул в ушах и ослепляющий восторг этого безумия, в мозг вонзается ледяная, простая мысль. Я выдал себя. Сердце, только что расплавленное, сжимается в ледяной, болезненный комок. Свет — это смертный приговор. Это крик на весь Хогвартс: Смотрите! Драко Малфой горит! Горит из-за неё! Инстинкт сильнее стыда, сильнее паники. Руки сами взлетают к шее. Пальцы впиваются в ткань галстука, которая теперь обжигающе горячая, почти невесомая, сотканная из самого света. Я не срываю его — это невозможно. Я, сдавленно рыча от усилия, запихиваю его за воротник рубашки, под ткань, прижимаю ладонью к груди, пытаясь задушить, задавить, спрятать в себе. Свет приглушается, но не гаснет. Он теперь струится из-под белой ткани моей рубашки, превращая её в грязно-розовый, пульсирующий фонарь. Я вижу контуры собственных костей через ткань. Это жутко. Это невыносимо. Каждая его пульсация — это крик: «Она здесь! Она здесь!» И тут до меня доходит последнее, самое простое и самое необходимое. Нужно бежать. Пока она не вышла на этот свет. Пока её умный, пронзительный взгляд не настиг меня в этом розовом позоре. Я отталкиваюсь от стены. Ноги, ватные и неуправляемые, срываются в движение. Я не бегу — я падаю вперёд, подхваченный паническим, слепым импульсом. Каблуки громко цокают по камню, высекая искры, но звук тонет в гуле крови в висках. Я не оглядываюсь. Я не могу. Я чувствую на своей спине, на затылке её возможный взгляд, как физическое прикосновение. Я мечусь вперёд по тёмному коридору, оставляя за собой лишь медленно оседающие, похожие на золотую пыль, блёстки и слабое, стыдное свечение, пробивающееся сквозь спину, как второй, предательский светлячок, зажжённый её именем.