Встретимся через года?

Мерзкий, скрипучий голос, раздавшийся прямо над ухом, ворвался в темноту, где Лина все еще лежала на кровати в комнате родителей, сжимая в ладони холодные, безжизненные часы. — Мисс Веспер, я, конечно, понимаю, что вам глубоко безразличен мой предмет, но это не означает, что можно спать на уроке! Она дернулась, будто от удара током. Веки распахнулись, и реальность Хогвартса ударила в глаза — слишком яркая, слишком резкая после тихой, пыльной спальни, где она провела последний час, глядя на замершие стрелки. «Я только что была там. Лежала на кровати. Держала в руках часы. Думала о нем. А теперь...»— обдумывала она Кабинет зельеварения. Знакомый запах сушеных трав и формалина. И над ней, точно коршун, нависал профессор Слизнорт, чьи усы подрагивали от праведного гнева. — Я устал это терпеть! — Слизнорт ткнул пухлым пальцем в направлении доски. — К доске, немедленно! На нее уставились больше пятнадцати пар глаз. Кто-то хихикнул. Кто-то сочувственно вздохнул. Лина медленно поднялась, чувствуя, как затекла шея в неудобной позе, — и вдруг осознала: она в школьной форме. Волосы заплетены в косу. «Опять этот старик. Он достанет меня в любой жизни» —возмущалась она Она поплелась к доске, механически одергивая мантию. — Каждый раз я иду на уступки профессору Макгонагалл, потому что у тебя идеальная успеваемость по всем остальным предметам, — продолжал Слизнорт, расхаживая перед классом, — но ты проявляешь такое вопиющее неуважение! Идеальная успеваемость, всегда когда она вспомнила как страдала из-за каждой оценки, читала ночами книги, в надежде чтобы у неё получилось хоть что-нибудь. — Так вот, мисс Веспер. Назовите мне ингредиенты для Напитка Живой Смерти. Лина застыла у доски, глядя на пустую грифельную поверхность. В голове — вата, перемешанная с образами: Беллатриса, зеленый свет, тело Регулуса, падающее рядом. В голове было только « Это было? Или это будет? Или это случилось в той реальности, которую я уже потеряла? Вот блин. Сосредоточься. Полынь. Точно, полынь была.» — Настойка полыни... — неуверенно произнесла она. — И? — Слизнорт прищурился. — Там четыре ингредиента. Я задал вам самый легкий вопрос, мисс Веспер. Лина сжала край мантии. Краем глаза она заметила движение на первой парте. Регулус. Он сидел, подавшись вперед, и его губы беззвучно шевелились. «К-о-р-е-н-ь...» Она не разобрала. Он попытался снова — и вдруг резко выпрямился, потому что Слизнорт рявкнул: — Мистер Блэк! Еще одна подсказка — и «Тролль» полетит в вас обоих! «Корень. Что-то с корнем. Асфодель?» — Корень... — Лина зажмурилась, вытягивая слово из глубин памяти, из тех редких часов в академии, когда она еще могла думать о чем-то, кроме войны, смерти родителей и Регулусе. — КОРЕНЬ АСФОДЕЛЯ! — выкрикнула она так громко, что несколько учеников вздрогнули. В классе повисла тишина. Слизнорт медленно моргнул. — ...Садитесь, мисс Веспер. Я понял, что вы ничего не учили. Она рухнула на стул, чувствуя, как колотится сердце. Регулус обернулся через плечо и едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой она готова была провалить сто экзаменов. Ради которой она готова была умереть в сотне реальностей. Он жив. Он здесь. Ему семнадцать, и он еще не сделал свой выбор. После звонка он догнал ее в коридоре. — Не расстраивайся, — сказал он, поравнявшись. — Зато ты в других областях лучше. — Я и не расстраиваюсь, — фыркнула Лина, но уголки губ предательски дрогнули. «Зачем я вообще жила эту жизнь, где мы не были вместе? Где я читала твое предсмертное письмо, стоя под дождем, и не знала, что через час часы вырвут меня из времени? Где я лежала на кровати в доме родителей, сжимая холодный металл, и думала, что ты уже мёртв» Она смотрела на него — живого, семнадцатилетнего, с чуть растрепанными после сна волосами, и ей казалось невероятным, что этот момент существует. Что она здесь. Что он здесь. Что часы принесли ее не в очередную смерть, а в утро, когда все еще можно исправить. — Пойдем прогуляемся? — предложил он, заглядывая ей в лицо. — Перерыв большой. Она кивнула, боясь, что голос выдаст ее.

***

На улице было прохладно, но солнце уже по-весеннему щедро заливало лужайки Хогвартса. Воздух пах талым снегом и пробуждающейся землей. Лина глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах — остаточное эхо той, другой реальности, где она лежала в одиночестве, или просто холод. — Ох, почему ты опять без шарфа? — проворчал Регулус, останавливаясь. — Замерзнешь же. Он стянул с шеи свой — зелено-серый, вязаный, с бахромой, которая вечно лезла ему в глаза — и, не спрашивая разрешения, аккуратно обмотал вокруг ее шеи. Его пальцы задержались на узле лишнюю секунду. Шарф пах им. Мылом, старым пергаментом и чем-то неуловимо сладким. «Он всегда ко мне так относился. Даже в той жизни, где я была просто другом, а он — Пожирателем. Даже когда носил метку на руке, он останавливался, чтобы поправить мне шарф. Даже когда писал предсмертное письмо, он думал не о себе — обо мне. Почему я раньше этого не замечала? Потому что думала, что у нас есть время.» Они вышли к озеру. Здесь ветер стихал, и водная гладь лежала перед ними неподвижная, как расплавленное серебро. Тишина была такой плотной, что Лина слышала собственное дыхание. Регулус молчал. Смотрел на воду. Потом перевел взгляд на нее — и замер. — Ты о чем-то хотел поговорить? — спросила она тихо. Ветер шевельнул его волосы, и она вдруг остро, до боли осознала: сколько раз в своей первой жизни она видела его таким и не останавливала мгновение? Не запоминала, как свет ложится на его скулы, как он щурится от солнца, как его тень падает на траву рядом с ее тенью. Сколько раз она прошла мимо этого мгновения, считая, что впереди их ждет бесконечность? «Бесконечности не было. Было два года разлуки, письмо, которое я прочитала слишком поздно, и часы, остановившиеся навсегда.» Он шагнул ближе. — Лина. Его голос был тихим. Серьезным. Таким, каким он говорил только когда боялся. Она подняла глаза. Его пальцы потянулись к ее лицу, осторожно поправили прядку, выбившуюся из-за уха. Задержались у виска. И уголки его губ дрогнули — не насмешливо, как обычно, а робко, почти мальчишески. — Ты мне нравишься, — прошептал он. — Вот и все, что я хотел сказать. Мир сузился до его зрачков, расширенных и темных. До его дыхания, смешавшегося с ее дыханием. До шарфа на ее шее, пахнущего им. «Подожди. Подожди. Не так быстро. Я должна быть уверена. Я должна знать, что это — не очередная реальность, которая рассыплется у меня в руках.» — Подожди, — она отстранилась на миллиметр, не в силах разорвать зрительный контакт. — Давай проясним ситуацию. «Нравится» — это можно по-разному понять. А я, знаешь, могу надумать себе чего-нибудь... не того. Он выдохнул — коротко, облегченно, будто боялся совсем другого ответа. И шагнул вперед, сокращая тот самый миллиметр. — Ты все правильно поняла. Его руки легли ей на плечи, притягивая ближе. Он обнял ее — не порывисто, а медленно, осторожно, будто она была сделана из хрупкого стекла. Его подбородок коснулся ее макушки. — Знаешь, — его голос звучал приглушенно, вплетаясь в шепот ветра, — когда месяц назад ты прибежала ко мне утром и разрыдалась в коридоре... я тогда наконец решился. Думал: если она сейчас уйдет, а я так ничего и не скажу — я себе этого не прощу. — Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. — Если бы ты не пришла тогда, мы бы сейчас здесь не стояли. «Время течет иначе. Я опаздываю к собственной жизни. Но я здесь. Я успела.» — Ты мне тоже нравишься, — сказала она. Он улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой стоило прожить все эти неправильные жизни, ради которой стоило умирать и воскресать снова и снова. «Значит, я изменила ход событий. И время здесь течет иначе. Для меня прошло несколько часов с момента моего первого прыжка. Для него — месяц. Я опаздываю к собственной жизни, но я все еще могу ее прожить.» Она сжала край его мантии, впитывая этот момент, запоминая каждую клеточку: тепло его тела, ритм его сердца, запах его кожи. Зная, что в любой момент белый свет может вырвать ее отсюда. «Пожалуйста, часы. Дай мне остаться. Хотя бы ненадолго.» Они пошли обратно к замку, медленно, не разнимая рук. И когда уже показались ворота, Регулус вдруг остановился. — И кстати, — он закатал левый рукав мантии. — Я послушался тебя. Лина перестала дышать. Его предплечье было чистым. Гладкая бледная кожа, голубые вены, тонкие светлые волоски. Ни следа Темной метки. Ничего, кроме старого шрама от ожога зельем, который он получил на третьем курсе, когда они вместе варили Амортенцию и он опрокинул котел. «Я помню этот шрам. Я держала его руку под холодной водой, пока мадам Помфри бежала за противоядием. Он сказал тогда: «Ничего страшного, зато теперь у меня будет напоминание о тебе». Я думала, он шутит.» — Мне предлагали вступить, — сказал Регулус, глядя на свою пустую руку. — Если честно... это была моя давняя мечта. С детства. Я думал, это единственный путь быть... достойным. Сильным. — Он поднял глаза на нее. — Но я отказался. У Лины перехватило горло. Она протянула руку и осторожно коснулась его запястья. Кожа была теплой. Живой. Чистой. «Я сделала это. Я спасла его. В этой реальности — спасла.» — Думаю, вступлю в Орден Феникса, — сказал Регулус, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на надежду. — Представляешь, как у Сириуса крышу снесет? Она хотела ответить. Хотела рассмеяться, обнять его, сказать, как она гордится им. Хотела остаться здесь навсегда, в этом мгновении, где его рука была чистой, а в глазах — будущее. Вместо этого ее накрыл белый свет.

***

«Нет. Нет, только не сейчас. Я не готова. Я только что нашла тебя. Я только что коснулась твоей руки и почувствовала, что ты — настоящий. Дай мне еще минуту. Дай мне еще один вдох. Дай мне еще один взгляд...» Свет был безжалостен.

***

Она открыла глаза и увидела потолок спальни в поместье Блэков. Не тот потолок — не мрачный, прокуренный, с темными балками, каким она помнила его из своей «первой» жизни, из того страшного вечера, когда Сириус сказал ей правду. Этот был свежевыбеленным, с лепниной по углам, и солнечные зайчики плясали на нем, отражаясь от чего-то блестящего на туалетном столике. «Неужели... получилось? Я вернулась не в смерть, не в одиночество? Я вернулась к нему?» Лина села на кровати, оглядывая комнату. Это была не ее спальня в доме родителей. Это была спальня в поместье Блэков — но словно переделанная, прирученная, очеловеченная. На стене висела карта звездного неба в тонкой рамке. На стуле — ее мантия, брошенная небрежно, будто в спешке. На прикроватном столике — ее расческа рядом с его запонками. Две чашки. Одна — с недопитым чаем. «Две чашки. Мы здесь живем. Вместе.» Она опустила взгляд на свою руку, лежащую поверх одеяла. На безымянном пальце блестело тонкое золотое кольцо. Простое, без камней, чуть поцарапанное от времени. Обручальное. «Мы женаты. В этой реальности мы женаты. И он жив. Он жив, он чистый, он со мной.» — Ли, ты уже проснулась? Она обернулась на голос. Регулус стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он выглядел уставшим — темные круги под глазами, волосы взлохмачены, мантия расстегнута. Но он улыбался. Не той осторожной, робкой улыбкой семнадцатилетнего мальчика у озера. А усталой, домашней, настоящей улыбкой человека, который вернулся домой к тому, кого любит. «Это ты. Это мы. Это та жизнь, которую я украла у смерти.» Он подошел к кровати, наклонился и легко, привычно поцеловал ее в губы. — Доброе утро, — пробормотал он ей в щеку. — Извини, я вчера вернулся заполночь. Джеймс опять учудил — пришлось разбираться с боггартом, который он притащил в штаб. И как этот идиот вообще до сих пор жив? «Джеймс. Штаб. Орден Феникса. Он вступил в Орден. Он сражается на нашей стороне. Он жив. — У нас вчера был завал, — продолжал Регулус, стаскивая мантию и бросая ее на стул поверх ее собственной. — Больше не буду помогать этому чудаку. Вот возьмешь ночную смену — и обязательно что-нибудь случится. Она молчала. Просто смотрела на него. На его руки — без метки. На его лицо — без маски вечной настороженности. На его плечи — расслабленные, не несущие груза непрощенного прошлого. «В моей первой жизни он был мертв два года, во второй ровно год. А здесь — здесь он просто устал после ночной смены и ворчит на Джеймса Поттера. Здесь он живет. Здесь он мой.» — Реджи, — позвала она, и голос ее дрогнул. Он обернулся, мгновенно насторожившись. — Что? Что случилось? Ты плачешь? Она и не заметила, когда потекли слезы. — Нет, — она улыбнулась сквозь них. — Всё хорошо. Всё просто... очень хорошо. Он не стал переспрашивать. Просто подошел, сел на край кровати и притянул ее к себе. Его пальцы переплелись с ее пальцами, коснулись кольца, погладили костяшки. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, почти в ее волосы. — Знаю, что редко говорю. Но это не потому, что я... просто иногда слов нет. Ты понимаешь? «Я понимаю. Я тоже не сказала тебе в той жизни. Я тоже думала, что у нас есть время. Я читала твое письмо, где ты писал «я любил тебя и буду любить», и не могла ответить тебе. Ты был мертв, а я держала в руках холодные часы и молчала.» — Я понимаю, — прошептала она. В гостиной что-то упало. Регулус замер. Его пальцы на ее руке сжались — предупреждающе, почти болезненно. — Ты тоже это слышала? — спросил он одними губами. Она кивнула. Сердце пропустило удар. «Нет. Нет, только не сейчас. Только не здесь. Только не после того, как я наконец нашла тебя.» Он поднялся, бесшумно ступая по ковру. Лина скользнула следом, лихорадочно оглядывая комнату. «Палочка. Где моя палочка?» На туалетном столике — расческа, часы, заколки. Часы. Те самые, которые она подарила ему на семнадцатилетие. Они лежали на самом краю, циферблатом вверх. Стрелки показывали 4:17. Время его смерти. В первой жизни. Здесь, сейчас — это просто часы. Просто память. Просто подарок. — Не выходи, — шепнул Регулус, остановившись у двери. — Останься здесь. Вместо ответа она шагнула за ним. В гостиной никого не было. Солнце все так же заливало комнату, на столе остывал завтрак, на диване лежал забытый вчерашний «Пророк». Все выглядело мирно, обычно, безопасно. А потом боль взорвалась под ребрами. Лина не успела даже вскрикнуть — просто сложилась пополам, хватая ртом воздух. Регулус рванул к ней, но невидимая сила отшвырнула его к стене. Глухой удар, треск — и он сполз на пол, зажимая рукой разбитую бровь. — Братец.