Встретимся через года?

Влажный лондонский воздух обволакивал, будто затаскивая в пучину событий. Он был густым от сырости и чего-то еще — привкуса страха, горечи пепла и сдерживаемой магии, витавшей над городом после двух лет ее отсутствия. Лина шла по пустующим улицам Лондона, и ее пальцы судорожно сжимали складки плаща. Не от холода. От трепета, который разрывал грудь изнутри — трепета глупой, юношеской надежды. Через час она увидит Регулуса. Их последняя встреча вспыхнула в памяти ярче, чем бледное уличное освещение. Запах Хогсмида, жженого сахара и осенней листвы. — Мне нужно уехать. Учиться,— голос ее звучал чужим, предательски дрогнув на последнем слоге. Он смотрел на нее, и в его серых, обычно таких спокойных глазах плескалось что-то стремительное, тревожное. Он молчал слишком долго. — Надолго? — наконец выдохнул он. — На два года. Так не хочется оставлять все тут... — она не договорила. Оставлять его. Всю их тайную вселенную, построенную за стенами Хогвартса из шепота в библиотеке, совместных побегов в Запретный лес за паучьим шелком для зелий и того молчаливого понимания, когда слова были лишними. Его рука потянулась, и пальцы осторожно впутались в прядь ее волос, легким движением взъерошив аккуратную прическу. — Я буду ждать тебя,— сказал он тихо, и уголки его губ дрогнули в той самой, редкой улыбке, которую она хранила в памяти как талисман.— Встретимся через два года? Всего через два. Они оба засмеялись, звук был нервным, детским, разбивающим напряжение. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь расплакаться. С тех пор прошло два года. Два года, когда письма из дома приходили отцензурированными тетушкой — вымаранные абзацы светились бледно-лиловым, будто шрамы. Два года упорной учебы в академии, где она по ночам тайком слушала «Волшебное радио», ловя обрывки новостей о войне. О Пожирателях. О Волан-де-Морте. Она знала о смерти родителей из сухого официального письма, присланного уже после похорон. Она не знала ничего о нем. А если не знаешь — значит, можно выстроить в голове идеальный мир, где он жив, где он просто ждет. Где он не мог разделять взглядов своей фанатичной семьи. Он же никогда не говорил о войне. Просто уходил в себя, стоило ей заговорить о Пожирателях с горящими глазами. Она считала это деликатностью. Нежеланием ссориться. Лина остановилась перед мрачным фасадом дома №12 на площади Гриммо. Особняк Блэков казался еще темнее, еще более враждебным, чем в памяти. Резные горгульи на водосточных трубах смотрели на нее пустыми глазницами. Она вспомнила другое: запах яблочного пирога из дома напротив, где жили ее родители, и дикий смех Сириуса, гонявшегося за ней и Регулусом по лужайке в образе огромной черной собаки. Регулус, всегда такой сдержанный, хохотал тогда до слез, спрятавшись с ней за одним деревом. Их плечи соприкасались, и от этого прикосновения по всему ее телу разливалось тепло. Она вздохнула, подняла руку и постучала. Три негромких, но отчетливых удара. Гармонию унылого стука дождя нарушило молчание. Дверь отворилась не сразу. Потом щелкнули тяжелые замки, и створки бесшумно поползли внутрь. В проеме стоял Сириус. Он выглядел так, будто эти два года тянули его вниз, к земле, неумолимой силой тяжести. На его лице, когда-то таком дерзком и живом, застыла маска усталости, прорезанная новыми, жесткими складками у рта. Глаза, некогда полные озорного огня, были тусклыми и глубокими, как колодцы. Он смотрел на нее не удивленно, а с каким-то тяжелым, обреченным пониманием. — Ты все-таки вернулась,— его голос был хриплым, лишенным всяких интонаций. Он отступил, жестом приглашая войти. Лина переступила порог, холодный мрамор холла заставил ее содрогнуться. Воздух пах пылью, ладаном и старостью. — Сириус…— начала она, но он уже поворачивался к ней спиной, ведя в гостиную. — Где Регулус? — вырвалось у нее прежде, чем она успела обдумать вопрос. Сердце колотилось где-то в горле. Он просто болен. Или уехал. Или... Сириус остановился посреди полутемной комнаты, заваленной зачехленной мебелью. Он не обернулся. Его плечи, под тяжестью невидимого груза, слегка ссутулились. — Регулус мертв,— прозвучало в гробовой тишине. Слова повисли в воздухе, острые и невесомые, как осколки стекла. Лина не почувствовала удара. Сначала было просто пусто. Звон в ушах заглушил все. Она смотрела на спину Сириуса, на выцветшие обои с фестонами, на пылинку, плясавшую в единственном луче света, пробившемся сквозь щель в шторах. Она разглядела каждую ее спираль. «Мертв». Слово было абстрактным, лишенным смысла. Как слово на неизвестном языке. — Как? — ее собственный голос донесся до нее из какой-то далекой глубины, тихий и чужой. Наконец Сириус обернулся. В его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Только беспредельная, иссушающая усталость и что-то еще, от чего у Лины похолодело внутри — стыд. Глубокий, невыносимый стыд. — Он был Пожирателем, Лина,— сказал Сириус, и каждое слово падало, как камень, в ту пустоту, что разверзлась внутри нее.— Он умер два года назад. Через полгода после твоего отъезда. Где-то на службе у Волан-де-Морта. Мир не рухнул. Он просто застыл, превратившись в эту пылинку в луче света, в складки на плаще Сириуса, в серый мрак за окном. Все, что она строила два года — надежды, оправдания, сладкие иллюзии — рассыпалось в прах в один миг, под тяжестью одного-единственного слова. Пожиратель. А она шла сюда, с трепетом на сердце. С любовью. Дождь за окном внезапно усилился, забарабанив по стеклам с яростью, которой не было в ее окаменевшем сердце.