Встретимся через года?

— Этого не может быть, — прошептала Лина, и голос ее сорвался. — Он обещал. Он клялся, что никогда не пойдет по стопам матери. Ее ноги подкосились. Она медленно сползла по холодной стене прихожей, и когда коснулась пола, мир сузился до темноты под ладонями. Слезы, горячие и соленые, просачивались сквозь пальцы, падали на подол плаща, сливаясь с каплями лондонского дождя. Плакать при Сириусе было немыслимо, но сдержать это было выше ее сил. — Пойдем, — его голос прозвучал неожиданно близко, без прежней хрипоты. — Я покажу тебе его комнату. Последнее, что от него осталось. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, вытерла лицо рукавом и, цепляясь за резную панель стены, поднялась. Каждый шаг по скрипучим половицам длинного коридора отдавался в висках невыносимой болью. Болью от мысли, что он шел здесь, по этим доскам, уже сделав свой выбор. Что он жил в этих стенах, пока она строила воздушные замки в Бобатоне. Дверь в конце коридора была выкрашена в белый. Резкий, почти вызовом звучащий контраст с темным дубом и мрачными обоями особняка. Для Лины эта дверь всегда была лучиком света в доме Блэков. Таким же, каким был для нее Регулус. Сегодня белизна казалась болезненной, ослепительной, как саван. Сириус толкнул дверь, и она со скрипом открылась. Комната застыла во времени. Воздух был густым и неподвижным, пахнул пылью, старым пергаментом и едва уловимыми нотами древесного одеколона, который он всегда использовал. Все было чересчур аккуратно: книги выстроены в ровные ряды, свитки связаны лентами, перья лежали параллельно линейке на письменном столе. Так не бывало. В его комнате всегда царил творческий хаос — разбросанные схемы созвездий, стопки конспектов, перевернутый пузырек с чернилами. Этот порядок был делом рук Вальбурги Блэк — последним, отчаянным наведением лоска на жизнь сына, выскользнувшую из-под ее контроля. На столе, в луче бледного света из окна, лежали два письма. Одно — вскрытое, с единственным словом на конверте: «Сириусу». Размашистый, уверенный почерк. Его почерк. Второе — нетронутое, запечатанное сургучом с оттиском, которого она не узнала. На нем стояло ее имя. «Лина». Всего одно слово, написанное с такой силой, что перо процарапало бумагу. Сириус тяжело опустился на кровать, взметнув облако пылинок, закрутившихся в солнечном луче. Он смотрел в окно, избегая ее взгляда. — Я вернулся сюда через год, — начал он глухо. — Чтобы вытащить его. Но дом был пуст. Один Кикимер мыкался тут. Он и рассказал… Регулус пропал в августе семьдесят девятого. Родители… отец умер через два месяца. Сердце, говорят. А мать… мать сошла с ума. Потеряв всё. Сейчас она в Святом Мунго. Если еще жива. А в письме… Он кивнул на вскрытый конверт. — Он признался. Что вступил в ряды Пожирателей в семнадцать. Что должен был «исправить ошибку». Расплатиться. Это все. Его рука дрогнула, когда он взял со стола маленькую коробку из темного дерева. — А это… он таскался с ними постоянно. Даже в последний день. Думаю, тебе. Он протянул коробку. Лина открыла ее механическим движением. Внутри, на бархатной подушке, лежали карманные часы на серебряной цепочке. Те самые. Простые, с матовой стальной крышкой, купленные в лавке «Запчасти времени» на Косом переулке всего за галеон. Она подарила их ему на семнадцатилетие, краснея и бормоча что-то о точности и пунктуальности. Он тогда улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой и сказал: «Я буду их беречь». Она никогда не видела, чтобы он их носил. Думала, потерял или забросил. Часы были холодными. Она нажала на крошечную кнопку — крышка щелкнула, открыв циферблат. Стрелки замерли на 4:17. Она попыталась завести их ключиком, висевшим на цепочке. Механизм не поддавался, будто сросся намертво. Время здесь остановилось. Как и все. — Письмо — твое, — сказал Сириус, все так же глядя в окно. — Я не вскрывал. Она взяла конверт. Бумага оказалась на удивление плотной, живой под пальцами. Не глядя на Сириуса, не в силах вымолвить ни слова, она вышла из комнаты, из дома, на сырую, затянутую дождем площадь. *** Дождь превратился в сплошную серую стену. Лина шла по набережной Темзы, не видя ничего перед собой. В одной руке она сжимала остановившиеся часы так, что металл впивался в ладонь. В другой — письмо. Ее трясло. Не от холода. От осознания, насквозь прожегшего душу. Она не спасла его. Не заметила. Два года строила в голове роман, где он был жертвой обстоятельств, нейтральным наблюдателем, кем угодно — только не добровольным солдатом Тьмы. А он в это время носил метку, совершал ужасные вещи и, в конце концов, отправился умирать в какую-то пещеру один. Совершенно один. Она остановилась под фонарем, его желтый свет дрожал в струях дождя. Дрожащими пальцами сорвала сургучную печать. «Лина, Если ты читаешь это, значит, я не вернулся из пещеры. И, наверное, это к лучшему. Надеюсь, ты ненавидишь меня не слишком сильно. За ложь. За трусость. За то, что оставил тебя одну в этом сумасшедшем мире. Мне не хватило духу сказать тебе правду в лицо. Я вступил в их ряды в семнадцать, думая, что это путь к силе, к порядку, к миру, где такое, как наша семья, будет в безопасности. Я был глупым, тщеславным мальчишкой. Разочарование пришло быстро, но выхода уже не было. Выходом стала только смерть. Его смерть или моя. Темный Лорд взял сегодня Кикимера. Для чего-то ужасного. Я должен это остановить. Должен попытаться. Если у меня получится… если я уничтожу то, что он спрятал, возможно, это даст таким, как ты, шанс. Такой слабый, глупый, ничтожный шанс — но это единственное, что я могу сделать. Прошу тебя только об одном: живи. Встрети кого-нибудь. Полюби. Будь счастлива. Забудь меня. Я этого не заслужил. Ты была единственным светом в этом темном доме. В этой темной жизни. Ты возвращала меня к жизни каждый раз, когда я был готов сдаться. Прости, что не хватило сил вернуться к тебе в последний раз. Я любил тебя так, что даже звезды на моем гербе тускнели от зависти. А когда тебя не стало рядом, я понял, что в этом мире не для чего бороться, кроме как за возможность снова услышать твое дыхание в тишине библиотеки. Но я выбрал другую битву. Прости меня за это. Прости за всё, кроме любви. В ней я не лгал никогда». Р.А.Б.» Буквы поплыли перед глазами. Лина прислонилась к мокрому фонарному столбу, чтобы не упасть. Он просил ее жить. А она чувствовала, как жизнь вытекает из нее через эту дыру в груди, оставленную его письмом. Какой смысл? Он умер, пытаясь исправить свою ошибку. Волан-де-Морт вернулся — это знали все, кто слушал последние новости. Значит, он умер зря. Все было зря. Его смерть, ее надежды, их тихие разговоры в библиотеке — все поглотила эта ненасытная тьма. В небе, несмотря на ливень, метались совы. Одна, мокрая и взъерошенная, камнем упала перед ней, бросив смятый номер «Ежедневного пророка» прямо в лужу. На размокшей первой полосе ухмылялось лицо Волан-де-Морта под заголовком: «ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ. МИНИСТЕРСТВО МОЛЧИТ». — Нет, — простонала она. — Нет, нет, нет… Это был мир, за который он отдал жизнь? Мир, где это чудовище торжествует? Мир, в котором не было его улыбки, его тихого голоса, его руки, взъерошивающей ее волосы? Она побежала. Ноги сами понесли ее вперед, к высоким аркам моста Блэкфрайарс. Дождь хлестал в лицо, смешиваясь со слезами. В голове гудело белой, чистой пустотой. Сквозь этот гул пробивалась одна мысль, тихая, спокойная и неумолимая, как ход тех самых часов: «А что, если просто остановиться? Если просто шагнуть в эту серую воду и больше не чувствовать эту боль? Тогда ты увидишь его. Тогда все закончится». Это не было истерикой. Это было решением. Единственно верным и ясным. Она перелезла через мокрую чугунную ограду. Ветер рвал с нее плащ. Внизу, далеко внизу, Темза кипела черной, тяжелой массой. Она посмотла на часы на своей руке. Все те же 4:17. Последнее время в его жизни. Может, время его смерти? — Прости, Регулус, — прошептала она в рев ветра. — Я не смогла. Не смогла жить в твоем мире. 1… Она закрыла глаза. 2… В ушах зазвенела тишина. 3… Она шагнула в пустоту. Падение было тихим и долгим. Ветер выл, вырывая из легких последний воздух. И прямо перед тем, как черная вода должна была поглотить ее, прямо в этой тишине свободного падения, она услышала. Тик. Резкий, металлический, громкий звук. Ее глаза распахнулись. Часы на ее запястье дернулись. Маятник, застывший десятилетия назад, качнулся. А потом — удар. Но не о ледяную воду. О что-то твердое, холодное и… каменное. Тишина. И запах. Запах морской соли, влажного камня и древней, неподвижной темноты.