Встретимся через года?

Сознание вернулось к Лине не как пробуждение, а как удар под рёбра. Она вздрогнула, втянув воздух со свистом, и мир обрушился на неё гравитацией странного привычного невесомости. Она лежала не на камнях пещеры, не в ледяной воде Темзы. Под ней был мягкий матрас, над головой — зелёно-серебристый балдахин кровати в общежитии Слизерина. Воздух пах воском, старыми книгами и лёгким ароматом зелий, доносившимся из-под двери. Знакомый запах. Запах семи лет её жизни. Это сон. Это должно быть сном. Или смерть такая странная. Она прижала ладони к лицу. Кожа была гладкой, без морщин усталости, которые она привыкла чувствовать последние годы. Она сжала пальцы в кулаки — суставы не хрустели. Сердце колотилось молодо, бешено, от страха и непонимания. — Лина, ты опять решила прогулять первый урок? Голос заставила её вздрогнуть. Она медленно опустила руки. В дверном проёме стояла Флоренс Уинтерс, её подруга, закатывающая глаза. Одетая в аккуратную мантию, с уже убранными волосами. Она выглядела… юной. По-настоящему юной. — Осталось полчаса, — Флоренс вздохнула, поправляя сумку через плечо. — Я, конечно, всё понимаю, твой вечный роман с подушкой, но Слизнорт сегодня грозился поставить «Тролля» с первого же урока. Я прикрывать тебя не буду, ты и так на грани. Лина не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на подругу, на солнечный луч, играющий на каменном полу, на свою собственную руку на одеяле. Всё было нестерпимо ярким, острым, гиперреалистичным. Ни один сон так не пах. — Какой… какой сейчас год? — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Флоренс замерла, уставившись на неё. — Ты в порядке? С утра был семьдесят девятый, если что не изменилось за последний час. Ладно, я устала тебя уговаривать. Или вставай, или наслаждайся последствиями. Она развернулась, чтобы уйти. — Фло! — Лина сорвалась с кровати, её ноги запутались в простыне. — Где Регулус? Подруга обернулась, бровь поползла вверх по выражению лица, колеблющемуся между раздражением и беспокойством. — На уроке, наверное. На зельеварении, как и мы все, если ты вдруг забыла. Ты что, заболела? — Она сделала шаг назад, рассматривая Лину. — Ты выглядишь… странно. И ты плачешь? Лина провела тыльной стороной ладони по щеке. Кожа была мокрой. — Мне нужно его увидеть. Срочно. Не слушая ответа, она накинула сбившийся на пол мантию поверх пижамы и выскочила в прохладный полумрак коридора. Камни под босыми ногами были ледяными. Она бежала, не думая о направлении, ведомая инстинктом, памятью тела, которая помнила путь к зельеварению лучше, чем её сознание. Её грудь разрывало от противоречивых чувств: дикая, пьянящая надежда и леденящий ужас от мысли, что это мираж, который вот-вот рассыплется. Она резко распахнула тяжелую дубовую дверь в коридор у классов зельеварения — и врезалась в кого-то, стоящего прямо за ней. — Ой! Эй, осторожнее… Она узнала голос раньше, чем увидела лицо. Низкий, спокойный, с легкой, почти неуловимой насмешкой. Она отпрянула, подняв голову. Регулус Блэк стоял перед ней, слегка потирая плечо. Он был в безупречно застегнутой мантии, книги аккуратно сложены в руках. Его волосы были чуть длиннее, чем в её последних воспоминаниях о нём взрослом, лицо — моложе, без следов той вечной усталой напряжённости. Он смотрел на неё с лёгким недоумением и искренним удивлением. Он был живой. Настоящий. Дышащий. — Реджи, — её голос сорвался на шепоте. Разум отключился. Остался только инстинкт. Она бросилась вперёд и обвила его руками, вцепившись в ткань его мантии так, что костяшки пальцев побелели. Она вжалась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах — мыла, пергамента и чего-то неуловимого, только его. Её тело сотрясала мелкая дрожь. — Не делай этого, — прошептала она ему в складку ткани, голос предательски дрогнув. — Пожалуйста, не делай. Не оставляй меня. Никогда. Он замер в её объятиях, ошеломлённый. Через секунду его руки осторожно легли ей на спину, одна — между лопаток, другая — на затылок, смущённо поглаживая волосы. — Интересное начало дня, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, сбитая с толку усмешка. — Что случилось, Ли? Кто тебя обидел? И с чего ты взяла, что я могу тебя бросить? Его слова, такие спокойные, такие неведающие, обожгли её сильнее любого проклятья. Она отстранилась, держась за его предплечья, и взглянула ему в лицо. Его серые глаза изучали её с искренним беспокойством. В них не было ни тени лжи, усталости от войны, тяжести совершённого выбора. Он был просто семнадцатилетним Регулусом. Её Регулусом. И воспоминания обрушились на неё лавиной. Письмо. Пещера. Пожиратели. Холодный голос Сириуса. Падение. Тиканье часов. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули потоком, беззвучно, сжимая горло. Он увидел это и мгновенно преобразился. Лёгкая усмешка исчезла, сменившись настоящей тревогой. В этот момент дверь в девичье крыло снова открылась, и появилась Флоренс. Увидев их, она замерла на секунду, её лицо выразило целую гамму эмоций — от удивления до догадки и немого вопроса. Затем она, покраснев, прикрылась учебником и быстро прошла мимо, бросив на ходу: «Я… я вас не видела. Удачи на уроке». Регулус не обратил на неё внимания. Его взгляд был прикован к Лине. Он потянулся к ручке двери за её спиной, открыл её, и, не отпуская её, шагнул назад, втягивая её за собой в пустое, тёмное классное хранилище для ингредиентов. Дверь закрылась, оставив их в полумраке, слабо освещённом светом, просачивающимся сквозь высокую решётку в двери. Полки были заставлены банками со скользкими, мерцающими содержимым. — Лина, — он сказал мягко, но твёрдо, взяв её за плечи. — Дыши. Смотри на меня. Что случилось? — Тебе… тебе приснился страшный сон? — предположил он, его большой палец осторожно стёр слезу с её щеки. Она покачала головой, пытаясь собрать мысли в кучу. Это был её шанс. Единственный, безумный, невозможный шанс. — Не вступай в их ряды, — выдохнула она, глядя прямо в его глаза, пытаясь вложить в слова всю тяжесть правды, которую она знала. — Никогда. Клянись мне. Он поморщился, растерянность в его взгляде сменилась лёгким замешательством. — В чьи ряды? Лина, о чём ты? Я не собираюсь никуда вступать. — Ты врёшь! — её голос сорвался, в нём зазвучали отчаянные, хриплые нотки. Она схватила его за рукав. — Я знаю! Ты… ты думаешь, это путь. Это единственный выход. Но это ловушка! Это смерть! Ты умрёшь один, в темноте, и никто не узнает… — её голос прервался рыданием. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — не только недоумение, но и тень… понимания? Страха? Он видел не просто истерику. Он видел панический, животный ужас, направленный на что-то конкретное. — Ли, успокойся, — его голос стал ещё тише, бархатным, убаюкивающим. Он притянул её ближе. — Я не знаю, что тебе приснилось или что ты надумала. Но я не собираюсь никуда уходить. Вот же я. С тобой. Это было невыносимо. Его спокойствие, его неведение, сама его живая, тёплая реальность здесь, в темноте, рядом с банками с корнем мандрагоры. Это была та самая жизнь, которую она потеряла. И она была хрупкой, как стекло. Она подняла на него взгляд, полный слёз и немой мольбы. И тогда он, кажется, понял, что слова бесполезны. Он медленно наклонился. Его дыхание смешалось с её прерывистыми всхлипами. Поцелуй был не страстным, а… запечатывающим. Лёгкое, почти невесомое прикосновение губ к её губам, солёным от слёз. Это был поцелуй-обещание, поцеоуй-якорь, попытка вернуть её в здесь и сейчас. Она замерла, и на миг весь мир — прошлое, будущее, боль, страх — сжался до этой точки соприкосновения. До тепла его кожи, до биения его сердца под её ладонью. Он отстранился, его лоб упёрся в её лоб. — Хорошо, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала непоколебимая, стальная серьёзность. — Не буду. Клянусь. Только, пожалуйста, перестань плакать. Ты разрываешь мне сердце. Она кивнула, не в силах говорить, и снова прижалась к нему, пытаясь впитать это мгновение, сделать его вечным. И в тот миг, когда её веки дрогнули, чтобы закрыться от счастья и боли, всё вспыхнуло. Не светом часов. Другим. Ослепительно-белым, беззвучным взрывом, который швырнул её сознание прочь от тёплой темноты хранилища, от его рук, от запаха зелий и его дыхания. *** Очнулась она от резкого, знакомого запаха. Лаванды и пыли. Запах её старой спальни в родительском доме. Она лежала на кровати, одетая в простые серые одежды, а не в мантию Хогвартса. Солнце ярко светило в окно. Она села, сердце бешено колотясь. Комната была… другой. Проще. На стене не было её школьных наград по зельеварению. Вместо них висела вышитая карта Великобритании, утыканная разноцветными булавками — тактическая карта Ордена. На столе, среди разбросанных свитков, лежала потрёпанная брошь в виде феникса. Она встала, её ноги подкосились. На прикроватном столике лежал номер «Ежедневного пророка». Механически, с дрожащими руками, она взяла его. «РЕГУЛУС БЛЭК: НЕЙТРАЛИТЕТ, СТОИВШИЙ ЖИЗНИ. Известный своим неприятием как политики Пожирателей, так и методов Ордена Феникса, скончался в своём поместье после продолжительной болезни, вызванной, как полагают, неустановленным проклятием. Ему был 21 год.» Воздух вырвался из её лёгких. Нейтралитет. Болезнь. Не Пожиратель. Она изменила одно. Всего одно предупреждение. И мир перестроился вокруг этой новой оси. Он не стал героем. Не стал злодеем. Он просто… угас. И она… она стала солдатом, погибшим в бою. — Что, чёрт возьми, происходит? — её шёпот прозвучал громко в тишине комнаты. Дверь скрипнула. В комнату вошла Флоренс. Но не семнадцатилетняя, а взрослая, с усталыми глазами и сединой у висков. На её мантии был тот же значок феникса. — Лина? Ты в порядке? Я слышала… — она замолчала, увидев газету в её руках. Её лицо смягчилось. — О, дорогая. Снова это? Уже год прошёл. Нельзя так убиваться. Он сделал свой выбор. Остаться в стороне — это тоже выбор. И он заплатил за него. Лина не слушала. Её взгляд метнулся по комнате. — Часы, — выдохнула она. — Где часы? Те, что я подарила Регулусу? На семнадцатилетие? Флоренс нахмурилась, затем кивнула с пониманием. — Ты же сама сказала, что не хочешь их видеть. Слишком больно напоминают. Я убрала. В чулан. — Принеси. Пожалуйста. Сейчас. Пока Флоренс уходила, Лина стояла посреди комнаты, ощущая чудовищный диссонанс. Это была её жизнь. Но не её жизнь. Её память была забита другими воспоминаниями: не уроками в Хогвартсе, а засадами, патрулями, лицами погибших товарищей по Ордену. И пустотой там, где должен был быть он. Другой он. Флоренс вернулась с небольшой коробкой из тёмного дерева. Лина выхватила её, открыла крышку. Часы лежали на бархате. Те же самые. Простые, стальные. Она взяла их. Они были холодными и мёртвыми. Стрелки замерли на 21:07. Время его смерти в этом мире? Она нажала на заводную головку, попыталась её повернуть. Механизм не поддавался. Как и тогда. Но они были здесь. Её якорь. Единственное, что связывало её с той, настоящей реальностью, откуда она родом. В этот момент в передней хлопнула дверь, и в дом, с шумом и скрипом половиц, ввалился Сириус. Он был пьян. Бормотал что-то невнятное про Джеймса, про войну, про то, что всё тлен. Его лицо было измождённым, без тени того дерзкого блеска, который она помнила. В этой реальности не было подвига брата, который он мог бы искупить. Не было даже врага в нём. Была только пустота. Флоренс, вздохнув, пошла успокаивать его, увела на кухню. Лина осталась одна, сжимая часы в ладони. План созрел мгновенно, отчаянный и ясный. Мост. Падение. Удар. Возможно, это вернёт её назад. В её время. Или отправит в следующую реальность, которую можно будет исправить лучше. Она уже направилась к двери, когда часы на её ладони издали звук. Тик. Один-единственный, чёткий, металлический щелчок. Она замерла, затаив дыхание. Взглянула на циферблат. Секундная стрелка, десятилетия неподвижная, сдвинулась. Всего на одно деление. С семи секунд на восемь. И снова замерла. Лина почувствовала, как по её спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в комнате. Это был не просто звук. Это был отсчёт.