Новые мы

Михаил Новак ненавидел свою фамилию. Не потому что она была плохая. Просто она была ненастоящая. Ему дали её в больнице вместе с картой, вместе с диагнозом, вместе с направлением к психиатру, который каждую среду спрашивал: «Как вы себя чувствуете, Михаил?», а он отвечал: «Нормально», потому что не знал, что ещё можно сказать человеку, который смотрит на тебя с жалостью. Он не помнил, кто он. Не помнил, откуда у него шрамы на всю спину — будто кожу сдирали полосами, а потом пришивали обратно. Не помнил, почему ему снятся сны, в которых он падает. Падает бесконечно, мимо звёзд, мимо планет, вниз, вниз, вниз, и кричит так, что просыпается с сорванным горлом. Врачи говорили: посттравматический синдром, диссоциативная фуга, ваш мозг заблокировал воспоминания, чтобы защитить вас. Михаил кивал, принимал таблетки, ходил на работу и старался не думать. Работа была простой. Автомастерская на окраине, старый «Фольксваген», который он выкупил у хозяина и потихоньку восстанавливал. Масло, свечи, тормозные колодки — здесь всё было честно. Сломалось — починил. Работает — хорошо. Никакой философии. Домой он возвращался поздно, варил себе макароны или жарил яичницу, садился на подоконник и смотрел на улицу. Квартира была слишком большая для одного. Две комнаты, гостиная, кухня. Хозяйка, пожилая женщина с седыми волосами, сдавала ему её за полцены, потому что он починил ей стиральную машину, а потом и телевизор, и чайник, и пылесос. — Миша, — говорила она, — ты золото. Такой рукистый парень, а один маешься. Может, соседа возьмёшь? И тебе веселее, и мне доход. Михаил отнекивался полгода. Ему не нужен был сосед. Ему вообще никто не был нужен. Люди смотрели на него и видели то, что он сам в себе ненавидел: замкнутого, нелюдимого типа, который отвечает односложно и не умеет поддерживать разговор. Но однажды он пришёл с работы, сварил макароны, сел на подоконник и вдруг понял: если он проведёт здесь ещё один вечер в полной тишине, он сойдёт с ума. Не громко, не драматично. Просто перестанет понимать, где кончается реальность и начинаются сны о падении. Он позвонил хозяйке и сказал: — Давайте соседа. *** Адам Миллиган въехал через две недели. Михаил открыл дверь и увидел парня лет двадцати двух, с рюкзаком за плечами и неловкой улыбкой. Русые волосы, чуть растрёпанные, серые глаза, которые смотрели на него с вежливым любопытством. — Адам, — сказал парень. — Очень рад познакомиться. — Михаил, — ответил он. И закрыл дверь. Он не хотел быть грубым. Просто внутри что-то ёкнуло, когда он увидел эти глаза. Слишком знакомые. Как будто он видел их тысячу раз. Во сне? В той жизни, которую не помнил? Он простоял у закрытой двери минуту, прислушиваясь к звукам из коридора. Парень — Адам — возился с коробками, перетаскивал вещи в свою комнату. Михаил слышал его шаги, его негромкое бормотание («так, это сюда… а это потом…»), и почему-то от этого звука переставало ломить спину. Он решил, что это просто непривычка. Давно в квартире не было других людей. Вечером он вышел на кухню за водой и застал Адама за столом. Тот что-то читал с ноутбука, прикусив губу, и даже не сразу заметил его. — А, привет, — поднял голову Адам. — Я тут… не помешал? — Нет, — сказал Михаил. Он налил воды и уже собирался уйти, но вдруг остановился. — Чай будешь? Адам удивлённо моргнул. — Э… да. Спасибо. Михаил поставил чайник. Они сидели молча, пока вода закипала, потом ещё молча пили чай. Михаил смотрел в кружку. Адам, кажется, пытался придумать тему для разговора, но не решался. — Ты где работаешь? — наконец спросил Адам. — В автосервисе. — Круто. А я в универе учусь, на медика. Третий курс. Михаил кивнул. — Тяжело? — Нормально. — Адам усмехнулся. — Пока не отчислили. Пауза. Михаил допил чай, встал. — Спокойной ночи, — сказал он. — Ага, спокойной. Он ушёл в свою комнату, закрыл дверь и долго сидел на кровати, глядя в стену. Спина не болела. Впервые за долгое время. *** Первые две недели они почти не пересекались. Адам уходил в универ рано утром, возвращался поздно вечером, иногда с книгами, иногда с уставшим лицом. Михаил работал в гараже, приходил домой, варил макароны, садился на подоконник. Разница была только в том, что теперь из-за соседней двери иногда доносились звуки — шаги, шелест страниц, тихая музыка. И это почему-то делало тишину в квартире менее давящей. Однажды ночью Михаил проснулся от собственного крика. Сон был старый, знакомый до оскомины: он падал. Вокруг было темно, хотя он знал, что там должны быть звёзды, свет, что-то величественное — но он летел вниз, и единственное, что он чувствовал, это жгучую, невыносимую потерю. Он кого-то потерял. Кого-то важного. И это была его вина. Он сел на кровати, дрожащими руками нащупал стакан с водой. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно, душно, стены давили. А потом он услышал стук. Тихий, осторожный. В дверь. — Михаил? — голос Адама из-за двери был сонным, но встревоженным. — Ты как? Я слышал… Михаил смотрел на дверь. Никто никогда не стучал к нему после кошмаров. Никто не спрашивал, как он. Психиатр спрашивал, но ему за это платили. — Нормально, — сказал Михаил. Голос сел, пришлось откашляться. — Всё в порядке. Иди спать. За дверью помолчали. — Ладно, — сказал Адам. — Но если что — я рядом. Шаги удалились. Михаил сидел на кровати, сжимая стакан, и смотрел на полоску света под дверью. Соседская комната была напротив. И свет там горел ещё долго. Как будто Адам тоже не спал. Как будто он ждал. *** Утром Михаил вышел на кухню и увидел на столе кружку с чаем. Рядом лежала записка, нацарапанная на клочке бумаги: «Не знаю, как ты любишь, сделал с сахаром. Адам». Михаил стоял, смотрел на кружку, на неровные буквы, на маленькую кляксу от ручки. Пальцы сами сжались в кулак, потом разжались. Он взял кружку. Чай был тёплый, сладкий, в самый раз. В тот вечер он купил в магазине пачку хорошего печенья и оставил на столе, рядом с ноутбуком Адама. Без записки. Просто так. Он не знал, как это называется — то, что между ними начиналось. Может, просто соседская вежливость. Может, благодарность за то, что кто-то услышал его крик и не испугался. А может, что-то другое. Что-то, что жило в тех снах, которые он не помнил, и ждало, когда он вспомнит.