Собери мой разрушенный мир

***

      В полночь под шум океана и иллюзорно-мирное дыхание брата Эндрю открывает глаза. Прошло десять месяцев с того дня, как умер Аарон, но сны с его фантомным присутствием всё ещё являются среди вечерней тьмы.       Десятки неоновых звёздочек заполонили всё пространство на потолке, складываясь в созвездия. Эндрю разглядывает каждое из них, помня, где точно находится то или иное скопление звёзд. В правом углу, рядом со скрипучим шкафом, находится Большая Медведица, а чуть дальше от неё спряталась и Малая. По семь больших звёзд обе. Над открытым окном Лебедь размахивает крыльями, словно хочет улететь, левее расположилось созвездие Льва. Ещё несколько звёзд-точек парят в одиночестве, брошенные остальными.       Эндрю смотрит вверх так, если бы сразу открыл глаза, пробудившись ото сна или скорее кошмара, будучи спиной прижатым к матрасу.       Близнецы.       Горечь поднимается из глубин и обволакивает всё тело. Вяжет и тянет вниз. Сердце пропускает удар и замирает, прежде чем снова зайтись в нужном ритме, но все же тщетно через раз сбиваться. Дышать становиться тяжело. Больно.       Над кроватью было созвездие близнецов.       Их с Аароном.       Это была идиотская идея Аарона, которому показалось гениальным усеять потолок звёздами-ночниками, а затем и сложить из них созвездия. Ведь так Эндрю мог найти путь домой по звёздам из прошлого. В безопасность.       Теперь он не знает, куда возвращаться. Не знает, к кому и как. Не знает, а нужно ли вообще возвращаться?       В углу комнаты мерещится Аарон с его бледной почти прозрачной кожей, в дурацких очках и усмешкой в уголке рта. Лунный свет скользит по его телу и будто проходит сквозь.       В комнате пахнет океаном, солью, мятной жвачкой, химозным энергетиком. Пахнет Аароном. Это невозможно, но Эндрю отчётливо чувствует это и видит корявый шрам на чужой шее — давно заживший порез от стекла, оставленный Тильдой в пьяном порыве. Так отчётливо видит его светлые взлохмаченные волосы, длинные рукава толстовки, которые Аарон натягивает прямиком на ладони, и тёмные круги под глазами.       Аарон сбивчиво говорит, что биология — это сущие зло, которое ему нужно знать, если он всё ещё собирается стать врачом. Будет спасать жизни, сыпля сарказмом и шутя о смерти, как доктор Хаус из того сериала, который постоянно крутят на телеканале Fox.       А потом Аарон исчезает. Растворяется в пространстве, когда Эндрю в очередной раз моргает, прогоняя остатки сна.       Эндрю хотел бы задержаться в этом моменте на подольше. Просто ощутить присутствие Аарона вновь. Хотя бы мимолётно. Смутно. Не по-настоящему.       Он пытается уцепиться за его образ, но вместо этого натыкается рукой на Антракс — это собака Аарона. После его смерти она ходит за Эндрю по пятам, словно тень. Может, думает, что Эндрю сможет заменить Аарона, а может, что Эндрю и есть Аарон, — кто знает, как устроены эти животные?       Спит она теперь тоже с Эндрю, на самом краю кровати, не касаясь его. Иногда — даже чаще, чем иногда, — Антракс лежит на кровати Аарона, свесив морду и передние лапы. Эндрю может её понять.       В особо плохие дни или ночи он тоже приходит туда, ложится на постель, всё ещё пахнущую Аароном, прижимается к стене спиной и закрывает глаза, но не спит. Просто дышит, вспоминает, как ощущается присутствие Аарона. В темноте разглядывает их комнату, точнее, ту часть, которая всегда принадлежала Аарону. Там ничего не изменилось. Эндрю не позволил Би избавиться ни от одной вещи.       Вот на стене рядом с кроватью развешены идиотские постеры из «Теории большого взрыва» и «Во все тяжкие», несколько фотографий Аарона с Ники и какими-то ещё ребятами, с самим Эндрю и Би; пара нарисованных от руки на листе бумаге заданий по анатомии: скелет человека, где подписана каждая косточка, стикеры с краткими заметками и неизвестными названиями по типу ацидоз, аккомодация и коллатеральные артерии.       На тумбочке стопка учебников с выглядывающими разноцветными закладками, кружка из-под кофе с лёгким желтоватым налетом, пустая бутылка энергетика со вкусом вишни. Смятое синее одеяло в клетку свисло с края кровати, рядом лежал забытый телефон с паролем в шесть символов. Всё осталось нетронутым, словно Аарон просто ненадолго уехал и скоро должен был вернуться.       Иногда Эндрю пишет ему, набирает номер и оставляет сообщения, слушая голосовую почту «Хэй! Вы позвонили Аарону Миньярду. И если вам и этому грёбанному миру что-то от меня нужно, то оставьте сообщение после сигнала».       Три гудка...       Каждый раз Эндрю всё ещё надеется, что трубку возьмут. Но никто никогда не отвечает. Из раза в раз слышен только треск и протяжный писк, как отсчёт до неизбежного.       Это странно — возвращаться домой и не замечать разбросанные кроссовки Аарона, о которые они все спотыкались, не слышать возмущений Би и собственное чертыхание, не видеть угрюмую ухмылку Аарона.       Странно осознавать, что Эндрю больше не будет недовольно высказываться насчёт горящей в комнате лампы, потому что Аарон что-то в очередной раз зубрит.       Странно осознавать, что Аарона больше нет и никогда не будет.       Антракс жалостливо скулит под боком. Эндрю знает, что не сможет уснуть вновь. Так всегда бывает после воспоминаний и снов, в которые заглядывает Аарон. Эндрю всегда не спиться.       Он не знает, в чём именно причина, — просто так иногда происходит. Может, дело в глупом страхе снова сомкнуть глаза и увидеть то, что Эндрю всегда хотел, но оно постоянно ускользало, словно песок сквозь пальцы. Рушилось, как те песочные замки, выстраиваемые на пляже детьми. Разбивалось розовыми очками.       Эндрю давно уже было пора усвоить, что он никогда не сможет иметь что-то, чего отчаянно желал, а если он и получал это, то ненадолго, непременно за тем, чтобы потом можно было отнять, вырвать из его рук, как любимую игрушку, которую забирали дети в десятке других приёмных семьях.       Матрас как всегда скрепит под телом и чуть проседает. Антракс поднимает пятнистую морду и подёргивает длинными ушами.       Брошенная на полу толстовка натягивается поверх домашней футболки. Ткань мягкая, приятная, но холодная. Эндрю тянет за ворот, растягивая его ещё больше, потому что чувство тошноты не покидает его.       Лестница под ногами натужно стонет, выдавая Эндрю, который, кажется, и не пытался скрыть побег. Он останавливается всего на секунду, чтобы послушать, спит ли Би.       В доме тихо.       Антракс уже привычно следует за ним. Постукивает когтями о паркет и звякает ошейником на каждой ступеньке. Эндрю проводит рукой по гладкой шерсти в безмолвной благодарности за компанию.       Ключи в кармане жгут ладонь. Би поймет его, но ему нужно это. Может, она даже не узнает. Может, Эндрю вернётся до рассвета, когда Би всё ещё будет в постели, думая, что и он тоже спит, если кто-то из них вообще может нормально спать эти последние десять месяцев.       Металл шкрябает о металл. Один поворот, два… щёлкает замок. Ручка опускается.       На небе жёлтый полумесяц и горстка звёзд переливаются и блестят. Воздух намного холоднее, чем днём, хотя обычно он горячий, как лава, и обжигает лёгкие.       От дома до океана недалеко. Узкая тропинка, дорога, редкие кустарники — и вот к ногам уже липнет песок. В воздухе стоит запах соли и дыма от костра. Стрекочут насекомые, изредка кричат чайки.       Одно воспоминание сменяется другим, будто прокручивается киноплёнка. И это происходит так быстро, словно несётся скоростной поезд, который вот-вот собьёт Эндрю.       Под закрытыми веками образ Аарона. Эндрю прогоняет его, впиваясь ногтями в собственные предплечья до знакомой режущей боли. Он не хочет быть слабым. Не может быть. Не снова.       Если боль поможет, Эндрю готов стерпеть её, принять, как лекарство, как горькую таблетку, растворяющуюся и шипящую на языке.       Эндрю приземляется на песок, прижимая к груди колени и обнимая их руками, словно пытаясь стать ещё меньше, незаметнее, чем он уже есть. Антракс пристраивается рядом, но время от времени подходит к кромке океана и лает на него, может, пытается отчитать за что-то воду. Может, просто резвится или пугает чаек.       Шум океана как помехи на радио, как неразборчивый шепот прохожего, как тайна, которая никогда не будет раскрыта и которая не даёт покоя. Океан в равной степени напоминает Эндрю и о людях, и о потере, но тот всегда приходит сюда, будто ждёт утешения. Утешение не наступает, но дышать почему-то каждый раз становиться чуть легче.       Эндрю никогда не верил в утешение и сожаление, но это то, что теперь является его жизнью. Оно впиталось в него, въелось, как грязное пятно в чистую футболку, как никотин въедается в лёгкие.       Хоть Аарон и был тем, кто увлекался всякой фантастикой, путешествиями во времени и петлями, днями сурка и всякой прочей чушью, Эндрю думает, что многое бы изменил, перемотай он время назад. Он исправил бы эту глупую потерю. Он спас бы Аарона.       Возможно, Эндрю не стал бы менять ещё что-то. Он мог бы пережить всё, что уже пережил, если бы это означало спасти Аарона.       Волны бушуют, становятся больше. Одна накрывает другую, будто они ведут какую-то свою игру. Неумелое соревнование, в котором никак не могут определить победителя. Луна подсвечивает их, пронизывает светом насквозь, будто бы выпускает стрелы. На самом берегу виднеется белая пена.       Эндрю выуживает из кармана мятую пачку сигарет, открывает и смотрит недолго, будто на секунду задумывается. Затем вытаскивает ту, что сбоку и перевёрнута, впервые за вечность нарушая идиотскую традицию, установленную даже не им. Просто на зло, но не знает, кому — себе или… Неважно. Желания не сбывались ни разу за все годы. Не сбудутся и сейчас.       Огонь почти жжёт пальцы. Эндрю ловит какое-то неправильное наслаждение от этого, задерживаясь в опасной близости от касания яркого пламени. Желание разрушить себя до основания стучит из прошлого, не дожидаясь ответа, дёргает за ручку. Эндрю смотрит на горящий кончик сигареты, прикидывая, как бы выглядел ровный круг где-то в районе кисти и большого пальца…       Он не знает, сколько сидит так, слушая океан и мысли, просящие о саморазрушении, когда звук шагов заставляет вернуться в реальный мир. Чужие ноги увязают в песке. Антракс заинтересованно ведёт мордой.       Би, должно быть, проснулась, хотя, наблюдая тёмные круги под её глазами, Эндрю сказал бы, что она и не ложилась. Он может её понять.       Би садится рядом, но достаточно далеко, чтобы не соприкасаться с Эндрю плечами и руками. Любое прикосновение обречено на провал.       Она молчит, но Эндрю всё равно слышит её мысли, будто собственных ему мало. Он видит это в её лице, подрагивающих пальцах, едва заметной морщинки между бровей.       Гнусавый голос в голове требует что-то сделать. В руках пачка сигарет, Эндрю стучит по её ребру два раза указательным пальцем.       Эндрю знает, что Бетси снова начала курить после смерти Аарона. Заметил ещё на похоронах, когда, спрятавшись в тени деревьев, Би поделилась сигаретой с Дэвидом Ваймаком. Эндрю не осуждает. Просто это странно — наблюдать, как Би ввязывается в то, от чего пыталась его отгородить. Сигарета в её руке как признак поражения.       Эндрю прикуривает ещё одну сигарету и передает её Би. Нулевой контакт. Едва заметный кивок головы — и запах никотиновой горечи.       Ощущения такие, будто они гниют заживо. Разлагаются изнутри. Может, так и есть.       Некоторое время они молчат, смотрят на воду и отражающееся в ней тёмное небо. Эндрю не знает, любит Би ли или ненавидит это место теперь. Когда-то ему… нравился океан, пляж, их дом с белым фасадом и потрескавшейся краской. Сейчас всё походит на насмешку. Всё напоминает об утрате. Жить во всём этом становиться невыносимо.       — Уже решил насчёт поступления? — серое облако отрывается тонкой струйкой от губ Би и растворяется в ночном воздухе.       Эндрю топит кончик сигареты в песке, слушая как она зло шипит. Думает о том, как поставить всю свою грёбанную жизнь на паузу, как плеер или надоевшую песню, отправить в корзину и забыть о ней.       — Я не буду поступать.       Би кивает, будто бы этот выбор её не огорчает. Будто бы Эндрю вообще никого не разочаровывает.       Правда в том, что Эндрю хотел поступать, но вместе с Аароном. Он не помнит ни дня, когда бы Аарон не говорил об этом. Он горел этим. Он хотел стать кем-то значимым, спасать чужие жизни, но не смог спасти самую главную — свою.       — Хорошо. Ваймак будет рад снова принять тебя.       Скорее уж посчитает его очередной занозой в заднице, о чём и скажет при первой возможности. Эндрю решает умолчать об этом.       Он прикусывает кончик языка, не давая горькой правде сорваться, а она предельно проста: Эндрю не хочет возвращаться к Ваймаку. Он вообще не хочет видеть идиотские стеллажи с книгами. Осознание того, что прячется на страницах некоторых из них, причиняет почти физическую боль. Воспоминания — главные враги, которые не дают ему покоя.       Будь Аарон здесь, они давно бы уже собирали вещи, паковали сумки. Аарон — потому что гнался за мечтой, а Эндрю — потому что пытался забыть всё, что с ней связано.       Ему бы не пришлось натыкаться на очередное напоминание о несбыточной мечте, о жизни, которую он хотел. Сейчас он чувствует себя обманутым. Аароном. Жизнью. Абрамом...       Эндрю обрывает себя на мысли об этом имени. К чёрту его.       — Поступишь в следующем году. Это ведь не конец света, — произносит Би.       Может, и не конец, но до смерти Аарона всё было ясно. Жизнь шла привычным чередом. Эндрю почти смог отпустить все те воспоминания, почти собрал себя заново по кусочкам. Теперь он не думает, что справится с этим ещё раз.       Какое-то время было тихо, но потом Би вновь заговорила:       — Такое ощущение, что Вселенная одурачила и Аарона, и нас всех.       Будь брат жив, Эндрю непременно бы возразил и сказал, что Вселенная — это просто космос со скоплением звёзд, галактик и планет, энергией и материей. Вселенная та ещё штука, о ней почти ничего неизвестно — так разве могло всё это одурачить человека? Но Аарон мёртв, и поэтому Эндрю закуривает ещё одну сигарету и говорит:       — Да, наебала, — и Би даже не упрекает его за это.       Серый дым стремится к звёздам. Те сверкают в ночной тишине…

***

      В скором времени Би уходит домой, тихо говоря о том, чтобы Эндрю не задерживался надолго. Её мягкий взгляд всё равно жжёт спину.       Эндрю и Антракс остаются одни. Он проводит по гладкой шерсти рукой, чешет за большим ухом. Собачья морда приземляется ему на колени. Глаза у Антракс разные: один светло-голубой, а другой тёмно-карий — они смотрят на него с душащей покорностью.       Вот почему Эндрю никогда не хотел собаку. Они слишком преданные, а это обычно ничего не значит для людей. Может, от того и жизнь у собак короче. Они давно познали чувство любви, приходят в этот мир с ним, а потом встречают человека, который ничего в этом не смыслит, и остаются с ним навсегда, пока этот человек не совершает какую-нибудь глупость. Люди вообще существа глупые, думает Эндрю.       Аарон тоже был глупым, и вот теперь из-за этой самой глупости Антракс сидит здесь, рядом с Эндрю. Смотрит на него, отчётливо понимая, что это не её хозяин. Лица, конечно, у них одинаковые, но вот запах разный, а собачий нюх не проведёшь…       Антракс лает, словно чувствует, куда бредут чужие мысли. Эндрю вновь немного грубо треплет её за ухом, будто в отместку. А затем, виляя хвостом, Антракс убегает к океану пугать чаек.       Эндрю тянется к карману чёрной толстовки. Тёмный кожаный переплет он узнаёт подушечками пальцев раньше, чем видит. Иногда мыслей в голове становится слишком много, а бумага помогает их упорядочить — так говорила Би. Впрочем, и дневник был её идеей-подарком, который, видимо, прижился, раз Эндрю уже который год портит бумагу.       Щелчок ручки, припрятанной в том же кармане, напоминает звук зажигалки перед тем, как с неё срываются маленькие злые языки пламени.       Чернила отпечатываются на белом листе с замятыми краями, размашистым почерком ложатся острые буквы. Так когда-то было. Сейчас только исписанные листы почти годовой давности. Эндрю больше не пишет. Не пытается. Не может.       Кажется, с уходом то одного человека, то другого из его жизни Эндрю разучился это делать. Потерял навык, способность. Может быть, даже часть тех крохотных чувств, что у него были.       Вместо этого он перечитывает старые записи, разворачивает чужие, всё ещё какого-то чёрта хранимые письма. Ручка щёлкает.       Неаккуратным почерком, близко посаженными буквами с длинным замысловатым хвостиком у «A» написано последнее письмо Абраму или Крису.       2 июня 2012 года.       «Иногда я думаю, что следующий день не настанет. Мне кажется, что я не открою глаза, не увижу, как красным заревом окрашивается небо, как Би готовит паршивый подгоревший завтрак, как загораются твои глаза при виде новой книги, как восходит солнце и как шумит океан. Но я открываю глаза, а солнце всё же восходит и все эти вещи происходят.       Но это ведь ничего не значит? Не открой я глаза сегодня утром, солнце всё равно бы взошло, ты всё ещё любил бы книги, Би так бы и не научилась готовить завтраки…       Ничего бы не изменилось, не так ли? Жизнь бы шла привычным чередом.       Наверное, это правильно. И, наверное, это эгоистично не хотеть этого. Какая-то часть меня желает, чтобы мир остановился хотя бы на секунду. Какая-то часть меня желает, чтобы грёбанный мир останавливался каждый раз, когда где-то погибает ещё один человек. Но тогда бы мир вообще не приходил в движение.       Потому что около двухсот двадцати тысяч человек умирает в сутки. Около четырнадцати тысяч в час. В минуту умирает двести тридцать один человек. В секунду — четыре.       Мы живём в смерти. В её нескончаемом процессе.       Ты знаешь, меня не волнуют все эти люди. Меня не волнует это.       Но Аарона больше нет. Тебя, я полагаю, тоже. И я не понимаю, почему мир всё ещё движется, как он может всё ещё двигаться.       Би говорит, что так бывает, что люди справляются с этим, что мир не рушится от ухода одного человека. Иногда я думаю, что она лжёт, может, пытается заверить в этом не только меня, но и себя.       Она говорит, что мне нужно зацепиться за что-то. Захотеть чего-то.       Единственное, что я хочу, — исчезнуть бесследно, чтобы даже не помнить и не чувствовать себя, только ощущать свободу забвения.       Исчезнуть, потеряться так, чтобы никто и никогда меня не нашёл. Уехать далеко-далеко, чтобы я больше никогда не смог вернуться домой, где все — это сплошное напоминание о том, что у меня было…»       Это письмо он так и не вложил в маленький томик стихов Шекспира. Было уже слишком поздно. Абрам пропал. Ушёл. Сбежал.       Эндрю ненавидит его за трусость. Не за побег, а за молчаливый уход. За тишину, за не сказанные слова, о том, что он уходит. За то, что Эндрю узнал о его уходе от других.       Эндрю писал это письмо многим позже, когда остыл от предательства Абрама и оброс скорлупой горя от потери Аарона. Это было одно из немногого, что он сумел написать. Дальше была лишь пустота, которая тянулась за ним шлейфом и от которой было не избавиться.       Антракс смотрит на Эндрю большими цветастыми глазами с самого края пляжа. Солёная вода почти мочит лапы. На мокром песке дорожка следов. Там — перемешанный узор собачьих лап и раскосые, кривые ромбики от чаек. Скоро должен быть прилив, а это значит, что маленький акт природного искусства сотрётся, исчезнет так же бесследно, как исчезает и воспоминание о хороших вещах, когда плохие события стучатся в невидимую дверь. Хотя кого Эндрю обманывают? Они никогда не стучатся — срывают с петель дверь и рушат всё вокруг.       Эндрю встаёт с песка, отряхивает штаны от песчинок, вновь прячет дневник в кармане. Два хлопка о бедро, и уши Антракс чуть поднимаются. Лай разрывает ночную тишину и в очередной раз пугает чаек. Антракс переминается с лапы на лапу, бросает ещё один взгляд на воду и бежит к Эндрю, высунув влажный розовый язык.       Она океанская собака и не знает, как жить без бушующих волн, запаха соли и наглых белых чаек. Большой мегаполис никогда не был возможным для неё. Иногда Эндрю думает, что и для него тоже. Они сойдут там с ума, не понятно, кто быстрее.       Вместе они идут домой. Что Эндрю, что Антракс — оба увязают в песке, но, кажется, ни одного их них это не беспокоит достаточно, чтобы остановиться.       Когда они сворачивают на заросшую сухой травой тропинку, Эндрю видит, как из окон далёких домов всё ещё льётся свет. Может, кого-то мучают такие же бессонные ночи.       Играет мозаика света. Почти шахматная доска, где идет чередование: в одном окне жёлтый свет, во втором — слепящий холодом белый, в третьем — прожжённый оранжевый. В других и вовсе поселился мрак.       В их доме тоже всё ещё горит свет на втором этаже в комнате Би. Рядом с гаражом синий Форд, косо припаркованный и колёсами немного заехавший на зелёный газон, что говорило о не изменившихся навыках вождения его хозяина. Этот устрашающий монстр с кучкой цветастых рисунков по бокам в духе хиппи принадлежит Ники.       Иногда Эндрю думал, что Эрик настоящий герой, раз позволял Ники возить его в этом, хотя Эрик сам по себе уже герой, если живет с Ники. Мало кто справился бы с ним.       Антракс активно машет хвостом, как бы говоря поторапливаться. Всё же в желании забраться в постель она опережает Эндрю.       Он открывает входную дверь, пропуская внутрь сначала Антракс, а уже потом заходит сам. Она не ждёт его, а, стуча когтями по паркету, бежит на второй этаж, чтобы первой занять кровать Аарона. Эндрю уступает, но только в этот раз.       Ключи звякают о блюдце в виде белой ракушки. Отвратительная вещь. Би притащила её с очередного съезда. Эндрю не понимал её любви к подобным бессмысленным безделушкам, как и к маленьким статуэткам, однако продолжал дарить ей их. Последний раз это была бледная, как смерть, лягушка в балетной пачке, и Эндрю искренне гордился своей находкой.       Он скидывает кроссовки и бредёт по коридору, слушая, как скрипит и проседает пол под его весом, когда небольшой луч света, тянущийся с самой кухни, останавливает его.       Между бровей образуется едва заметная глазу морщинка. В Эндрю какое-то время ещё борется желание пустить всё на самотёк и подняться к себе, но другое чувство, противное, как надоедливый червяк, не даёт этого сделать.       Картина на кухне оказывается довольно интересной.       Ники что-то чудит на островке, так тихо приговаривая себе под нос на немецком, что Эндрю не может разобрать ни одного слова. Он не видит, что тот именно делает, потому что свет приглушён. Единственный его источник — паршивая настольная лампа рядом с диваном. Её мощности едва хватает, чтобы свет дотянулся до кухонной зоны.       Эндрю прижимается плечом к дверному проёму, чуть склоняет голову к холодному дереву и сразу морщит кончик носа.       Ох, хорошо, Эндрю как минимум понял, что Ники что-то готовит. Пахнет вкусно. Отдаёт тонким ароматом сливок, кофе и карамели. И всё это подозрительно напоминает шоколад. Возможно, Ники мог бы оставить немного для него. Эндрю надеется на это.       Он сверлит спину Ники с таким завидным усилием, что кажется, там просто обязана появиться дырка.       Справедливости ради, тот всё же оборачивается, но не благодаря стараниям Эндрю, а вроде как за кружкой для шоколада.       Выражение лица Ники это бурная смесь испуга и того, как выглядят люди, когда ловят сердечный приступ. Эндрю кажется, что Ники даже немного подпрыгивает на месте. Маленькое гнусное удовлетворение растекается где-то внутри.       — Господи, Эндрю! — голос Ники чуть подскакивает, хотя, нужно отметить, он всегда был громким.       Ники приподнимает правую бровь в не высказанном вежливом вопросе: «Какого хрена тут происходит?»       Эндрю даже ждёт нескончаемой тирады, скачущей с темы на тему быстрее, чем он бы успеть что-то действительно понять, но этого не происходит. У Ники лицо уставшее, постаревшее на целую вечность, тёмные круги под глазами и хриплый голос с оттенком тоски.       — Будешь горячий шоколад?       У Эндрю внутри происходит диссонанс, маленький спор с внутренними голосами. Одни твердят ему свалить как можно быстрее, не желая становиться жертвой разговоров Ники и уж тем более хорошими ушами, в которые можно влить кучу ненужного дерьма, которое он обязательно запомнит. Другие соблазнительно шепчут, что ради кружки горячего шоколада можно и потерпеть.       Воевать с собственной головой долго не приходится, желудок побеждает почти всухую, укладывая в нокаут сразу все голоса и мысли.       Эндрю кивает. Ники улыбается, и уголки его губ дрожат, грозя совсем опуститься вниз. Глаза лихорадочно бегают по кухне, цепляясь то за один предмет, то за другой, но на Эндрю Ники почти не смотрит. Не то чтобы это было прямо очень важно, но некое горькое чувство всё же оседает в нём и душит. Этого следовало ожидать.       Иногда Эндрю ловит на себе взгляд Би. Она смотрит так, будто увидела призрака. Может, так оно и было… Теперь Ники смотрит так же. Порой Эндрю сам в зеркале видит то же выражение, что и на их лицах. В некоторые дни он не может взглянуть на собственное отражение. В некоторые дни он ненавидит себя чуть больше, чем обычно.       Дно кружки шкрябает по столешнице.       Эндрю моргает.       Пар от горячего шоколада обжигает лицо. Эндрю прикладывает ладони к кружке, ждёт, когда от раскалённого стекла начнёт щипать пальцы, и только потом обхватывает ручку и бредёт к дивану.       Эндрю усаживается с краю, в уголок с цветастыми подушками, и создаётся чёткое впечатление, что он желает как можно скорее спрятаться среди декора. Справа от Эндрю остаётся пустое место — он впивается в него взглядом, зная, кто там должен сидеть. Ники садится поодаль, на противоположный конец дивана, и Эндрю немного расслабляется.       Это хорошо.       По многим причинам. Одна из них заключается в том, что Эндрю не готов к физическому контакту, даже если между ними всё ещё будет какое-то расстояние, а другая стара, как мир, — это место Аарона.       Шоколад вяжет язык, жжёт самый кончик.       Эндрю всё ещё ждёт, когда Ники заговорит, скажет что-то глупое, совершенно смешное в понимание самого Хэммика и безбожно идиотское в понимании Эндрю. Но он молчит.       Эндрю знает почему.       После смерти Аарона Ники стал тише. Будто бы повзрослел, будто бы вся та яркая спесь юмора и счастья разом сошла с него. Стёрлась от побочного эффекта разрушенной жизни и скорби.       Правда в том, что после смерти Аарона все они изменились. Ники не был исключением.       — Я скучаю по нему, — это звучит так тихо, что почти растворяется в воздухе. Эндрю хотел бы этого не слышать, но слышит, и у него сбивается дыхание, будто кто-то всадил в грудь нож и провернул его на триста шестьдесят градусов.       Взгляд Ники не отрывается от той части дивана, где всегда сидел Аарон, где огромной кляксой растеклось пятно от его дурацкого соуса для чипсов.       Эндрю не может сказать ни слова. Он не хочет ничего говорить, потому что, что бы он ни сказал, это не изменит того факта, что Аарон мёртв, а только докажет паршивую правду, что его нет.       Шоколад на дне кружке кажется горьким, холодным, тошнотворно вязким. Хочется спрятаться. Укрыться от придавливающих гранитной плитой слов Ники.       Эндрю прекрасно знает, что Ники хотел не этого, что он даже не задумывался о том, как повлияют эти слова на Эндрю. Он сказал чистую правду и не ждал ничего в ответ. Эндрю бы хотел сказать: «Я тоже», «Я скучаю по нему», «Мне его не хватает», «Он мне нужен», но не может. Эти слова вертятся на кончике языка, но что-то не позволяет им сорваться.       Они тяжёлые.       Сложные.       Непосильные для Эндрю.       Они как слово «пожалуйста» — такие же ненавистные. Горькие. Болезненные.       Эндрю смотрит на Ники, на кромку морщин рядом с уголками глаз, на потускневшие глаза, на отпечаток усталости на его лице. На то, как в свои двадцать четыре Ники стал старше на век.       Эндрю хочется не видеть этой разницы. Не осознавать. Притвориться, что он не заметил.       А ещё Эндрю не понимает. Не понимает, какого черта Ники Хэммик здесь делает. Зачем он приехал? Неужели ему не сиделось в своей Германии с Эриком?       Ники не приезжал к ним с самых похорон. Были только короткие звонки, на которые Эндрю не собирался отвечать и поэтому всегда разговаривала Би, и СМС с тошнотворным обилием смайликов.       Они не виделись почти год. И Эндрю прекрасно понимал: встреться они раньше, Ники бы окончательно развалился на части, а их дом, это кладбище воспоминаний, стало бы последним пинком под зад на пути к саморазрушению. Это для Эндрю здесь было легче, потому что иллюзорное присутствие брата успокаивало, это для него было проще цепляться за вещи, это он мог наслаждаться тем, как боль от каждого воспоминания разрывает его изнутри. Не Ники.       Возможно, даже сейчас было рано. Возможно, Ники совершил ошибку, приехав сюда. Возможно, ему нужно было забыть их всех и больше никогда не приезжать сюда, живя свою, как и должно было быть изначально, счастливую жизнь. Возможно, всё, что им оставалось, это звонки, тихий шелест голосов через трубку и одно сообщение в месяц на двоих. И Эндрю бы ничего не сказал, потому что вот чего он действительно заслуживал.       Но Ники здесь, приехал неделю назад на кошмарном Форде и за эти семь дней выцвел, как старая фотография. Вот только ультрафиолетовые лучи тут не при чём.       Причина в Эндрю, в этом доме, в Би, в Аароне, которого больше нет. Эндрю хочет, чтобы Ники уехал, отправился в Германию и больше никогда не возвращался. Эндрю знает, что Эрик бы о нём позаботился, что там Ники было бы лучше. Однако Ники здесь.       Может, поэтому самого Эндрю почти не бывает дома. Может, он просто не хочет видеть, как всегда источающий радость Ники постепенно превращается в свою серую сухую копию.       Скрипит ступенька. Проседает половица лестницы.       Би, кутаясь в тёплый вязаный кардиган, спускается к ним медленно и не торопясь.       Диван умещает их троих с лёгкостью. Би садится рядом с Ники, и он тут же отдаёт ей свою нетронутую кружку с шоколадом. Правда, теперь его нельзя назвать горячим. Он давно остыл.       Крошечная улыбка прячется в приподнятом уголке губ. Би принимает кружку, обхватывает ладонями стекло, будто может согреться.       Звенящая тишина снова наполняет их дом.       Эндрю смотрит на пустующее место рядом с ним. Ему необходимо уйти, и он, поддаваясь этому постыдному желанию сбежать, встаёт, ставит на стол пустую кружку и уходит. Никто его не останавливает, но он чувствует, как скользят по его спине чужие взгляды.       Эндрю замирает только рядом с лестницей. В рамке на небольшом комоде стоит фотография. Би, Ники, Аарон и он сам. Би обнимает их за плечи. Ники стоит позади и держит над их головами рожки. Эндрю как всегда остаётся невозмутимым. А Аарон… Аарон поправляет очки и улыбается своей редкой улыбкой.       В груди замирает ущербная мышца.       Горечь жжёт язык.       Эндрю моргает.       И опускает фотографию лицом вниз, прижимая к холодной деревянной поверхности…