Собери мой разрушенный мир

***

      Через окно ползёт луч утреннего солнца, надоедливо касается кожи. Греет кончики пальцев, путается в светлых волосах. Сквозь открытое окно слышно, как переговариваются птицы. Ветер играет с тёмной шторкой, отбивает ритм, стучит о раму веткой.       Влажный нос Антракс прикасается к ладони Эндрю, толкает кисть, требуя только ей известных вещей. Её морда умещается на самом краю кровати, цветастые глаза смотрят так внимательно и пристально, что напоминают человеческие. Эндрю думает, что собаки умнее некоторых людей, что мозгов у них побольше. Эндрю это не нравится, Эндрю отталкивает её.       Антракс гавкает, гремит ошейником и делает круг на месте, прежде чем снова сесть на то же место. Морду на кровать больше не кладет.       Может, что-то в этих собаках и было. Может, в чём-то Аарон оказался прав, когда несколько лет назад притащил дворовую псину домой и заявил, что теперь это их проблема. Ни Би, ни тем более Эндрю это не понравилось…       Эндрю смотрит на часы.       7:30 утра.       Год назад или около того он сказал бы, что сейчас слишком рано для того, чтобы покидать постель. Теперь он не совсем уверен, что понимает значение слов «рано» и «поздно». Когда нет сна, всё сливается воедино.       Часть Эндрю не хочет подниматься с постели: это кажется непосильным, просто невозможным. Но он знает, что не будет спать, не сможет. Та угнетённая жизнью часть его сознания говорит, что он мог бы остаться. Другая трещит: «Вставай».       В это утро Эндрю уходит раньше, чем Би успевает проснуться и испортить завтрак, а Ники разразиться тирадой о том, как нужно готовить эти "чёртовы блинчики".       Эндрю не хочет видеть никого из них, слышать чужой шёпот за спиной и в мыслях, наблюдать, как сталкиваются их взгляды, улавливать гул голосов. Сегодня один из тех дней, когда Эндрю не может этого вынести.       Это не плохой день, но уже и не хороший. Однако это не значит, что этот день не может стать плохим. Есть много вещей, которые могут сделать его таковым.       Поэтому Эндрю тихо сходит по ступенькам лестницы, чуть задерживаясь, чтобы увидеть, как тонкий луч света ползёт по паркету сквозь щель закрытой двери, ведущий в комнату Би. Антракс в такт ему тихо ступает позади.       В гостиной тихо, слышно лишь, как посапывает на диване Ники. У них есть гостевая комната наверху, в которой обычно останавливается Хэммик, но в этот раз он, похоже, заснул прямо здесь, так и не добравшись до второго этажа. Би, должно быть, не посчитала нужным его будить, лишь накрыла махровым пледом.       В Эндрю рождается секундное желание оставить записку, пару слов, что он идёт к Ваймаку. Часть его думает, что, возможно, стоит предупредить о своём уходе Ники и Би. Но Эндрю не находит сил для того, чтобы найти бумажку и взять ручку. Он теряется. Мнётся у двери, прежде чем всё же переступить порог. Антракс неодобрительно смотрит на Эндрю, но всё же юркает в приоткрытую дверь.       Взгляд цепляется за небо. Перины облаков выкрашены по краям в красно-оранжевый оттенок, будто кто-то пропитал их кровью. Жёлтый назойливый круг прячется за горизонтом, нанизывая на светлые лучи облака. Кровавая бойня, за которой Эндрю наблюдает, в скором времени должна рассеяться, сойти с неба, как только жители разлепят глаза.       В воздухе стоит запах соли, принесённый ветром с океана.       На тропинке играют тени, отбрасываемые деревьями. Те шевелят клешнями-руками и будто тянутся к Эндрю в надежде прикоснуться. Нечто противное ползёт вдоль позвоночника. Эндрю ускоряет шаг, хоть и знает, что торопиться ему незачем.       В «Норе» почти всегда свободный график. Ваймак обычно открывает книжный к десяти утра. Работа длится до пяти вечера, но чаще всего они задерживаются. Раньше Дэн и Мэтт уходили на двадцать минут позже, Рене — на десять, Ваймак мог просидеть ещё около часа, а сам Эндрю и… Абрам никогда не торопились уходить. Иногда их выгонял Ваймак, а иногда просто оставлял на прилавке запасные ключи и тихо закрывал за собой дверь, переворачивая табличку надписью «Закрыто».       Чего ожидать сейчас, Эндрю не знает, но думает, мало что поменялось с тех времён.       Зелёный фасад букинистического книжного мелькает ещё с конца улицы, выделяясь среди других домов. Эндрю невольно напрягается, чувствуя, как медленно некая тяжесть сковывает всё тело.       На улице почти нет машин. В раннее утро, когда часы показывают 08:20 утра мало кто вообще соизволит выйти из дома. Жизнь в Чарлстоне начинает кипеть ближе к обеду, когда солнце принимается выжигать кожу.       «Нора» всё так же по-старому встречает чуть облупленной краской на стенах, выцветшей вывеской и витриной с книгами, страницы которых пожелтели по краям. Некоторые из них Эндрю узнаёт ещё со своего последнего пребывания здесь: видимо, их так никто и не купил. Среди всех эти цветастых корешков завалялась книга Верджинии Вулф «На маяке», Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи», Харпера Ли «Убить пересмешника», Энтони Берджесса «Заводной апельсин» и «Звёздная пыль» Геймана. Что ж, Эндрю думал, что это большое упущение для любителей книг. Впрочем, ничего удивительного: люди были и остаются идиотами.       Эндрю тянется к карману, зажимает в руке холодный металл ключа, который он когда-то так и не отдал Ваймаку после ухода, а тот в свою очередь никогда не просил вернуть его назад.       Эндрю слушает, как трещит замок и скрипят старые петли на двери. Знакомая мелодия давно прожитого почти приятно ласкает слух.       Антракс радостно гавкает. Эндрю всё же щёлкает выключатель и ретро-лампы Эдисона, которые, должно быть, сжирают просто баснословное количество энергии, загораются жёлтым, почти оранжевым светом. Все лампочки разные: одни чуть вытянутые и длинные, другие — круглые и короткие, а третьи напоминают подгнившую грушу. В своё время их перегорело такое огромное количество, что Ваймак просто перестал придавать этому значение и скупал всё подряд, чтобы было чем заменить.       В книжном и правда почти ничего не изменилось. Время здесь будто бы замерло, даже циферблат настенных часов застыл. Все стрелки, словно сговорясь, отказались привычно бежать по кругу, лениво уставились на двенадцать и шесть.       Стеллажи с книгами привычно находились в неком творческом беспорядке. Не было там никакого замысла и системы рассортировки по алфавиту или авторам. Ваймак называл это счастливым билетом или лотереей, Рене — судьбой, будто бы книга сама выбирала себе хозяина, а не человек перерывал ради неё все полки.       С завидной регулярностью у людей случались приступы паники, когда им говорили, что где-то среди этих стеллажей должно быть то самое редкое издание, которое они ищут. Не каждый преодолевал это испытание, многие сдавались, не пройдя и полпути. Но самому Эндрю нравился царивший хаос и, возможно, страдания остальных. Ведь он лучше, чем кто-либо другой, запоминал расположение этих книг.       Чуть дальше по извилистым коридорам из деревянных шкафов и узких стремянок, приставленных к ним, так и осталась обитать «Страна писем». Там Ваймак отдельно устроил полки для книг с письмами. Пролистывая их, в самом деле, можно найти всё что угодно: пятна-круги от кофе, подчёркнутые слова, исписанные поля незнакомым почерком. За несколько лет подработки у Ваймака их маленькой команде удалось обнаружить много всего интересного: чеки, списки покупок, записанные мечты, маленьких паучков, билеты на концерт группы Queen и расплющенные сигареты с въевшимся запахом никотина. В другой раз Дэн рассказывала, как в «Энциклопедии мировой флоры» 1958 года листьями были помечены станицы с чьими-то любимыми растениями. Правда, от листьев сохранились одни прожилки.       Старые книги полны тайн, не рассказанных историй, которые вовсе не напечатаны чёрной краской на бумаге. Они в воспоминаниях, в отпечатках пальцев и кружки кофе, в неровных заметках среди печатного текста, в кратких мгновениях, когда пробуждаются чувства внутри. Может, поэтому Эндрю так тянуло к этим книгам.       Когда Би впервые привезла их в Чарлстон, «Нора» уже была здесь, пряталась среди десятка других зданий и жила своей размеренной жизнью, как и живут книжные в таких городках.       По правде сказать, Эндрю не знал, когда именно «Нора» начала своё существование. Просто создавалось чёткое ощущение, будто она всегда была тут, в Чарлстоне, ждала их приезда и тепло принимала каждого, кому требовалась её любовь.       Уже тогда, четыре года назад, все как-то дружно поговаривали, что книжному Ваймака придёт конец, но он всё держался стараниями ли его хозяина или волею случая. «Нора» была живучей, впрочем, как и все её обитатели…       В слухах не было ничего удивительного. По большей части, они всегда остаются слухами, которые в последствии никогда не обретают той силы, о которой говорилось изначально. Люди вообще довольно лживые существа, верить им — паршивая привычка. Эндрю познал это на собственной шкуре.       Тяжёлый вдох растворяется в воздухе, наполненным сладковатым ароматом затхлости.       Время — штука странная. У каждого какое-то своё её понимание. Эндрю думает, что все эти речи про «время лечит» — наглая брехня, которую кто-то "поумнее" всегда пытался навязать остальным. Потому что сейчас, в настоящем, это ощущалось гнусной ложью, которую умело выдавали за правду, в которую Эндрю-ребёнок мог бы поверить, но Эндрю-взрослый, сталкивающийся с живыми монстрами и потерями, — нет. Боль не уходит, время не добрый доктор с аптечкой и сладкими лекарствами.       Может, поэтому Эндрю трусливо проходит мимо «Страны писем». Часть его личности оберегает то немногое, что ещё осталось целым или склеенным, чтобы не пришлось собирать осколки заново. И всё же каждый раз приходится заниматься реставрацией. Иногда рассыпанные кусочки крупные, и картина быстро приобретает краски — тогда Эндрю чувствует себя лучше, и ему кажется, что вот-вот наступит какое-то благоразумное спокойствие. А иногда они такие мелкие, что он не представляет, что с ними делать. Инструкция никогда не даётся в придачу, а где самые важные детали — неизвестно.       Какая он картина в этот раз?       Эндрю не знает, но чувствует себя так, словно всё время по кусочкам. Словно давно уже не знает, что такое быть целым. В конце концов, в мире столько хрупких вещей. Люди ломаются так легко. Так же легко, как бьются хрустальные вазы, умирают мечты и разбиваются сердца. В этом вся прелесть человечества — в инстинктивном желании уничтожить слабое, хрупкое, беззащитное…       Марк Твен говорил: «Из всех существ, которые были созданы, человек — самое отвратительное. Из всех живущих на Земле, ему одному свойственна злоба, — самый низменный из всех инстинктов, пороков, самый мерзкий. Человек — единственное на свете существо, способное причинять боль просто так, без оснований, сознавая, что он её причиняет. Среди всех созданий на Земле он один обладает подлым умом». Может, в этом что-то было, часть какой-то утаённой правды, которую мир отказывался принимать…       Минуя «Страну писем» и стеллажи, полки которых местами проседают от тяжести книг, Эндрю уже вместе с Антракс проходит в самую глубь магазина, где за очередным поворотом в тусклом свете паршивой лампы прячется ещё одна дверь. Та ведёт прямиком в небольшой сад.       Солнце снова щиплет кожу, норовит выжечь сетчатку глаз. По каменной стене ползёт плющ, цепляясь за каждый выступ, стремится забраться выше, перескочить на соседнее здание. Он растягивается по брусчатке и оплетает своими хрупкими руками ближайшие столы, на которых так и остались не убранные доски от игры скрэббл, и ветвями пленит ножки стульев. Плющ казался паразитом, который медленно присваивал себе территорию и вот-вот должен был перебраться на новое здание.       Справа, рядом с каменной стеной, пристроена запертая калитка, ведущая в кофейню Эбби, хотя та всегда куда больше напоминала всем уютную булочную. Эндрю знает, что Ваймак как-то предлагал мисс или миссис Уинфилд (честно говоря, он понятия не имел, была ли она замужем или нет) открыть её, чтобы посетители, купив у неё кофе, могли посидеть в саду, но она отказалась, сказав, что ей это не нужно.       Сколько Эндрю её знал, а знал он её не так долго, но если судить по небольшим рассказам Ваймака, то она ни разу ничего не поменяла в кофейне. Там всегда был старый протёртый паркет со следами от ножек стульев, что периодически продолжали его царапать. Причём стулья по неведомой причине всегда были совершенно разными: одни с резными светлыми спинками и облезшей белой краской, другие — с тёмно-бордовой обшивкой, а третьи и вовсе создавали впечатление, что их сколотил из того, что было, неумелый мастер. На круглых столиках неизменно оставались скатерти, на каждом непременно скатерть была своего цвета и ни один цвет никогда не совпадал с другим. Правда, и столиков было совсем немного — всего шесть. Однако рядом с прилавком, как во всех закусочных, тянулся ряд деревянных табуреток, в углах среди гущи растений, расставленных почти по всей кофейне, прятались удобные мягкие кресла. Более того Уинфилд не только не собиралась стирать или закрашивать граффити, оставленное кем-то на входной двери, но и заставила разрисовать этого художника белые стены внутри булочной ещё семь лет назад. С тех пор ничего не поменялось. Эбигейл Уинфилд даже булки печёт одни и те же, и всё так же отказывается делать латте на соевом молоке, и Эндрю понятия не имеет, что это за дискриминация такая соевого молока и его любителей, хотя не то чтобы он сам к ним относился. А ещё эта странная женщина, сделав из кофейни кроличью нору, весь день крутит Фрэнка Синатра на старом виниловом проигрывателе.       Впрочем, у каждого свои странности. Эндрю вон несколько лет подряд общался с парнем с помощью писем, вложенных в книги. Его это, кстати говоря, ни к чему хорошему не привело, но кто знает, может, миссис или всё-таки мисс Уинфилд всё же повезёт больше, чем Эндрю, хоть та вовсе и не увлекается глупыми бумажками.       В такую рань в кафе почти нет людей, только пара сотрудников. Те двигаются со скоростью черепах и скорее создают вид бурной деятельности, хотя "бурной" её назвать чрезвычайно сложно.       Поэтому всё та же Эбигейл Уинфилд делает Эндрю уже привычный раф с карамелью и латте не на соевом молоке, конечно, потому что принципы или что там ещё было в голове у этой дамочки.       Антракс трётся у ног, высунув длинный розовый язык, и строит умоляюще-выпрашивающую морду исключительно для Эбигейл, будто даёт честное собачье слово, что её с утра не кормили. Эндрю думает, что это ложь и провокация. Эбби, по традиции, ведётся. И перед тем, как вручить Эндрю два стаканчика с кофе, всё же тянется к небольшой тарелке с каким-то печеньем в виде косточки, которым она часто прикармливает четвероногих друзей своих посетителей. Справедливости ради, Антракс остаётся её самым любимым клиентом. Эндрю хотя бы для того, чтобы это мохнатое чудовище не зазнавалось, не говорит об этом вслух. Эбби, спасибо высшим силам, тоже. Однако всё это не мешает ей вручать Антракс печенье, которое всегда со скоростью света теряется в пасти этого вечно голодного монстра.       Кофе уже готов и жжёт кончики пальцев теплом, но Эндрю продолжает стоять на месте. Ждёт, когда Эбби наконец закончит трепать Антракс за лохматым ухом. Он не был готов к тому, что внимание переключится на него самого. И пока руки Уинфилд утопают в длинной шерсти Антракс, голубые глаза смотрят на Эндрю с той долей тепла и доброты, что ему не по себе.       — Знаешь, — начинает она, и её голос становится чуть мягче, чем он есть на самом деле, — я рада, что ты вернулся.       Эндрю неловко отводит глаза.       — Дэвиду не помешает помощь в книжном.       И Эндрю знает, что в этом простом предложение таится другая правда: «Дэвид всегда примет тебя». Может, и так, потому что, по правде говоря, какие бы слухи ни ходили вокруг угасающего бизнеса букинистических магазинов, Эндрю думает, что Ваймак даёт шансы не сколько самому книжному, сколько людям: Дэн, Рене, когда-то Абраму и ему самому. Дэвид даёт шанс и Эндрю. В очередной раз.       Эндрю ничего не говорит. Всё, на что его хватает, это коротко кивнуть и едва слышно ударить по собственному бедру ладонью, чтобы Антракс наконец оторвалась от Эбби, а Эндрю мог совершить побег.       И в самом деле Антракс чуть приподнимает уши и плетётся к нему, покачивая хвостом. Эндрю забирает кофе, оставляя на прилавке мятую купюру, прежде чем придержать дверь для Антракс и скрыться за поворотом, ведущим в книжный. Когда он уходит, Эбби улыбается, и в этой улыбке он не видит ничего, кроме грёбанной жалости, которая преследует его, словно тень.       Отвратительное чувство.       Когда Эндрю снова возвращается в книжный, становится чуть легче. Методично разбирать книги, на которых нет ценника, и пролистывать каждую из них куда приятнее, чем иметь дело с людьми. Это он усвоил ещё довольно давно.       С книгами не нужно было разговаривать, их нужно было только слушать и не то чтобы к людям это не относилось, хотя некоторых действительно лучше было бы не слушать и не слышать. Книги же можно было закрыть и больше не открывать. Их можно было убрать на дальнюю полку и забыть на долгие годы. А что с людьми? Те умели обижаться, являться обратно, когда их уже не ждёшь, и показывать дрянной характер… Поэтому Эндрю всегда предпочитал людям книги.       Скрип входной двери возвращает его в реальность. Он ожидает увидеть Ваймака, но слышит женский мелодичный голос, который напевает какую-то очередную песню. Эндрю надеется, что на этот раз не церковную, и понимает, что это Рене.       — Рановато ты, — замечает голос за спиной.       Саркастичный ублюдок внутри него требует сказать:       — Зато ты как всегда вовремя.       Обычно это Рене та, кто приходит раньше всех, и иногда заходит за Эндрю, но сегодня вторник, а по вторникам с утра она неизменно идёт сначала на утреннюю службу в церковь и только потом в книжный. Поэтому по вторником Эндрю теперь вместе со своей новой подругой-бессонницей в гордом одиночестве ошивается в магазине и пытается делать дела, как и подобает добросовестному работнику. Хотя пока его хватает только на кофе и разглядывание книжек. Справедливости ради, Ваймак знал, кого нанимал. Во всяком случае, раньше. Сейчас-то Эндрю уже не работник.       — Я была на службе, — говорит Рене, будто бы Эндрю этого не знает. — Отец Патрик сегодня был удивительно учтив и, кажется, воодушевлён.       Ага, Эндрю уже представляет насколько "воодушевлённо" можно читать молитвы с утра пораньше во вторник. Только об этом и мечтает каждый второй нормальный человек.       Эндрю борется с желанием закатить глаза.       Рене, несмотря на то, что выглядит довольно бодро, зевает. Едва заметные тёмные круги под глазами вызывают небольшое напряжение.       У Эндрю язык чешется спросить: «Снова кошмары?», но вместо этого он приподнимает в вопросе правую бровь и ждёт. В конце концов, Эндрю готов послушать и тишину, он не тот, кто требует ответов, когда сам не всегда готов их дать.       — К нам привезли малютку. Ей не спится. Мама говорит, что это из-за разлуки, и что она скоро привыкнет, — и через секунду, словно только вспомнив об этом, добавляет: — Ночь была долгой.       Рене не злится и не раздражается. Нет, она улыбается уголками губ. Должно быть, за те несколько лет, что она жила со Стефани, Рене привыкла. Стефани была фостерным родителем долгие годы, и Эндрю слышал, как Би говорила, что у этой женщины большое и сильное сердце, раз она могла каждый раз отпускать этих детей обратно к семьям.       Стефани и Рене жили на той же улице, что и Эндрю, лишь только на противоположной стороне, и поэтому их задний двор располагался наискось от двора Би, оттого, наверное, им и доводилось всегда первыми видеть бегающих по дому Уокеров детей. Ну, или ползающих.       Рене была первым ребенком, которого Стефани действительно взяла на воспитание, а не на "передержку". Первым и последним ребенком, которого Стеф удочерила. Рене как-то рассказывала ему, что спросила Стефани, почему именно она, а не какой-то другой ребёнок, на что Стеф ответила как само собой разумеющиеся: «За ними всегда кто-то приходил, им было к кому возвращаться, тебе — нет».       И, может быть, в этом была какая-то доля холодной жестокости, а может, чистой правды, но и этого было достаточно.       Эндрю не знал Рене тогда, когда она только оказалась у Стефани, но видел старые фото, где с обесцветившихся снимков на него смотрела тощая тринадцатилетка с огромным синяком на предплечье и шрамом рядом с ключицей. Кто-то другой сказал бы, что синяк остался от детского озорства, а шрам — от неуклюжести и какой-то до смешного глупой истории, но Эндрю видел оставшийся отпечаток от чужой руки и эти большие, полные страха глаза, на дне которых плескалось желание выгрызть себе свободу. Эндрю знал этот взгляд и историю, которую Рене когда-то пережила.       Было что-то парадоксальное в том, что теперь перед ним словно стоял совершенно другой человек. Сейчас Рене казалась целой, во всяком случае куда целее, чем когда-либо ещё.       Хотя, если бы кто-то посчитал Рене Уокер простой милашкой без мозгов из-за симпатичного личика, красивой улыбки и маленького крестика на груди, то в лицо бы точно побоялся такое сказать. У неё было спортивное тело — следствие долгих совместных тренировок, а ещё лучший друг с судимостью — Эндрю Миньярд. Большинство людей в школе не подходили к ней ближе, чем на пушечный выстрел, после слуха о том, что Рене когда-то была в банде. Это забавно, потому что правда и потому что в Рене агрессии не больше, чем в дружелюбном золотом ретривере. Во всяком случае, не стоило недооценивать Рене Уокер. В прошлом году она сломала нос Стивенсу Барнсу за то, что тот лез к Элисон Рейнольдс. Кто знает, что она могла сделать в этом году?       — Итак, — тянет Рене, поглядывая на книги, которыми Эндрю был окружён, — что у тебя на этот раз? Испытательный срок? Добровольная акция? Вандализм? Полноценная работа? Сюрприз для Ваймака?       Эндрю прищуривает глаза. Иногда Рене была чертовски ехидной сукой.       — Всего понемногу.       По правде сказать, Эндрю ждал здесь Ваймака, хотя бы для того, чтобы попросить вернуться. Он, может, и не желал вспоминать то, что когда-то происходило в стенах маленького книжного, но это место всё ещё было его вторым домом и он чувствовал себя здесь в безопасности. И, может, эгоистичное желание сбежать от разговоров с Би и Ники было немного сильнее его.       Может быть, Эндрю просто знал, что был виноват. Виноват в слишком многих вещах.       — Значит, Дэвид не в курсе, что ты здесь?       Эндрю отрицательно покачал головой, пытаясь уловить ход чужих мыслей.       — Знаешь ли, теперь это походит на вторжение на частную территорию со взломом.       — Технически у меня был ключ.       — Технически ты его так и не вернул.       — Технически меня и не просили ничего возвращать.       Рене укоризненно, как умеет только она, улыбается уголком губ и в лёгком «да ну?» приподнимает брови. В этот момент она поразительно сильно напоминает Би. Эндрю фыркает, сцепив руки на груди, будто готовясь защищаться. На самом деле защищаться было не от кого.       Игра в гляделки заканчивается, почти не успев начаться. Уокер сдаётся быстро, хотя она, кажется, и не знала, что они ведут какую-то борьбу.       — Ваймака сегодня нет.       Эндрю кивает, и в этом жесте таится малая благодарность за крошечную, почти ничего не значащую правду.       — Значит, Ваймака не будет до завтра? — уточняет Эндрю, невозмутимо перекидывая ногу на ногу.       — Ага, — Рене кивает. — Так что, считай, у тебя есть законные сутки на оккупацию.       Пауза.       — Хотя я почти уверена, что это можно классифицировать как незаконное проникновение.       — У меня был ключ, — лениво отзывается Эндрю.       — Был.       — Никто не просил его вернуть.       — Может, потому что думали, что ты догадаешься об этом сам?       — Люблю разрушать чужие ожидания. Особенно если они связаны с моей персоной.       Рене закатывает глаза, но сдержанно улыбается.       — И сколько книг ты уже успел эмоционально обвинить в своём падении?       — Две. Одна по психологии, вторая — по философии. Обе были чересчур уверены в себе.       — Ты такой странный.       — И ты всё ещё здесь. Подозрительно.       — Я сломалась. Возможно, в момент, когда согласилась работать в этом книжном аду вместе с тобой пару лет назад.       — Прими мою искреннюю благодарность. Можешь даже выбрать себе награду с полки.       Эндрю делает взмах рукой в сторону детской литературы.       — Рекомендую «Груффало».       — Я предпочту «Как пережить встречу с Эндрю Миньярдом и остаться психически стабильной».       — Не уверен, что это в продаже.       — Тогда напечатаю сама. Будет бестселлер. Твоё лицо на обложке, подпись: «Он пришёл. Он испортил. Он ушёл».       Эндрю хмыкает.       — Продолжение: и всё же остался.       Рене смотрит на него уже чуть серьёзнее.       — Да, — говорит она после паузы. — И всё же остался. Это… неплохое начало.       Эндрю не отвечает — только отводит взгляд, будто отступая в себя.       Но угол его рта слегка поднимается, почти незаметно.       — И что теперь? — спрашивает Эндрю.       Рене тянется к стойке, берёт кофе и немного недовольно морщится, потому что молоко, конечно, не соевое.       — Теперь, думаю, мы пьём кофе. А потом я ухожу, и если кто-то спросит, скажу, что тебя тут не было.       Эндрю задумчиво мычит.       — Только если ты перестанешь есть печенье Ваймака. Это уже третье, — укоризненно говорит она.       Эндрю задумчиво смотрит на надкусанное печенье в руке.       — Он всё равно их не ест. Говорит, у него аллергия на сахар.       — Ты его настоящая аллергия.       — Слишком поздно. Он уже заразился. Перешло в хроническую стадию.       Рене фыркает, закатывая глаза, но всё же по-доброму улыбается.       — Ты ведь не просто так пришёл. Зачем тебе Ваймак? — говорит Рене и качает ногой, сидя на полу, откинувшись спиной на стеллаж.       Эндрю отзывается не сразу. Он смотрит на старую лампу у входа, мигающую с непостоянством, как в принципе и всё в его жизни.       — А разве я когда-то делал что-то просто так?       — Ну, ты как-то раз появился в церкви в воскресенье, потому что у Эбби было закрыто, а тебе нужна была порция хорошего кофеина. Это считывается как спонтанность.       — Это был протест, — отрезает Эндрю.       — Ты буквально сел в самый дальний угол и весь день играл в «Змейку», пока я не увела тебя.       — Классика сопротивления. Жаль, Патрик не оценил.       Они оба молчат несколько секунд. Потом Рене снова говорит, уже тише:       — А сейчас кому ты оказываешь протест?       — Мыслям. Ники. Би. Может быть, себе. Или тебе.       — Не слишком ли большой список?       — Я многозадачен, — сухо замечает Эндрю.       Рене вытягивает ноги, сцепив руки на животе, глядит в потолок.       — Я тоже "протестовала". Почти всю свою жизнь.       Пауза.       — Пока Стеф не закрыла за мной дверь и не сказала: «Останься. Даже если пока ты этого не хочешь».       — Принуждение через заботу. Великолепно. Почти секта.       — Почти дом, — спокойно отвечает она. — Разницу чувствуешь?       Эндрю замирает. Небольшая мышца на щеке дёргается, как будто он хочет сдержать эмоцию, ещё сам до конца не понимая, какую именно.       — Я не хочу больше говорить.       — Хорошо, — соглашается Рене. — Я оставлю тебя.       Морда Антракс с ее чёрным влажным носом заинтересованно выглядывает из-за проёма, ведущего в «Страну писем». Эндрю не шевелится, даже не ведётся на маленькую провокацию хвостатой твари, а вот Рене, кажется, поддаётся её чарам.       — Давно не виделись, Антракс, — мягкая улыбка снова касается девичьего лица.       Уокер едва проводит ладонью по длинной шерсти, но Антракс уже приподнимает уши и уходит от прикосновения. Возможно, в Рене Антракс видела что-то достаточно тёмное, что-то из далёкого прошлого, что никак не могла отпустить. Но в таком случае Эндрю не мог понять, как она позволяла прикасаться к себе ему самому.       Вот и сейчас Антракс совершенно недовольно проскальзывает мимо Рене и запрыгивает на диван рядом с Эндрю, с минуту смотрит на него и в итоге всё же умещает тяжёлую морду на его бедре.       Ваймак, если увидит вонючую псину на своём диване, ещё час будет недовольно причитать о шерсти и запахе. Возможно, Эндрю из чистого желания посмотреть на недовольное лицо Ваймака позволяет Антракс остаться.       Рене прищуривает глаза. В них не то усмешка, не то укор.       И, несмотря на это, они оба знают, что Ваймак любит Антракс. Эбби часто говорила, что её невозможно не любить. Эндрю из чистой вредности всегда желал ответить: «Попробуй поживи с ней». Антракс была неугомонным ураганом, поэтому Эндрю самую малость презирал Аарона за то, что тот притащил её домой. Но это всё ещё была проблема Аарона, а значит, она почти не касалась Эндрю. А потом Аарона не стало, и Антракс стала проблемой Эндрю. Менее шумной, менее резвой и громкой, но всё ещё проблемой…       Рене поглядывает на них двоих с какой-то насмешкой, скрытой в изгибе уголка губ, но достаточно мягкой, чтобы не вызывать напряжения. Она слегла покачивает головой из стороны в сторону, и радужные кончики волос вторят этому движению.       Эндрю тянется к карману джинс, вытаскивая оттуда пачку сигарет.       «Дурная привычка», — он почти слышит эти слова, видит, как они проскальзывают в едва заметно недовольном взгляде Рене, в том, как поджимаются её губы. И всё же чужое неодобрение не мешает Эндрю поджечь кончик сигареты и сделать первую затяжку.       В ощущении, как никотин разъедал внутренности, что-то было. Болезненное, неправильное, необходимое.       Открыв окно, пуская в комнату душный воздух, Рене уходит, прячась от дыма сигарет в «Стране писем», точно зная, что Эндрю не последует за ней…

***

      Когда Эндрю приходит в «Нору» на следующее утро, всё так же используя ключ, который он так и не вернул, Ваймак уже там. Сидит за одним из столов, перебирает бумаги и часть книг. На часах едва перевалило за семь. Он выглядит до раздражения бодрым, если это на самом деле и не так, то Эндрю давит в зародыше желание спросить, что случилось.       Ваймак не выглядит удивлённым его визиту или во всяком случае не показывает этого. По правде сказать, Эндрю сомневается, что Рене дала знать о его приходе Дэвиду, может, боялась, что он передумает. Отчасти та была права: Эндрю чертовски не хочет сюда возвращаться. В любом случае, это лучше, чем торчать в четырёх стенах с Ники, Би, кучкой паршивых воспоминаний и ещё одним призраком. Когда-то это всё должно взорваться так, будто кто-то наступит на мину, и Эндрю намерен избегать этого как можно дольше. Даже если на мину наступит он сам.       — Иногда я забываю, что твоё присутствие всегда несёт ещё плюс одну проблему с собой в подарок, — бурчит Ваймак и кидает недобрый взгляд на Антракс, которая норовит забраться на диван.       Эндрю почти морщится, но в конечном итоге всё, что у него получается, это едва заметное подёргивание мышц лица.       Будто бы хоть одна из этих проблем была его выбором.       — А теперь говори, ребёнок, что тебе нужно? — Ваймак выглядит раздражённым или скорее пытается выглядеть таковым, потому в голосе всё ещё проскальзывает мягкость.       — Всё паршиво, да? — Эндрю кивает на стопку бумаг, кучу квитанций, списков и счетов и, судя по цифрам, которые он смог увидеть, там нет ничего хорошего.       Ваймак вздыхает.       — Слушай, парень, это не твоя проблема, ладно? Во всяком случае, сейчас уже точно. Чем там занимаются парни твоего возраста? Иди найди себе развлечение, влюбись в девчонку, только не наделай Бетси внуков Бога ради.       — Я гей.       — Отлично, тогда найди себе парня и сгинь с моих глаз. И убери это с моего дивана в конце концов.       Антракс беззаботно и щедро продолжала смачивать слюнями подушку. Зная её, Эндрю бы сказал, что этот паразит делает это специально. Не будь она животным, он бы даже сказал, что та сейчас злорадно улыбается. Может, так оно и было. Кто вообще знает, что у этих существ на уме?       — Я могу заняться этим, — Эндрю кидает взгляд на кучу бумаг.       Ваймак смотрит на него так внимательно, что Эндрю прячет руки в карманах джинс и удерживает себя от того, чтобы не начать, как провинившийся перед родителем пятилетка, переминаться с ноги на ногу. Почему-то именно так он сейчас себя и ощущает.       — Я разберусь с этим, но у меня найдётся чем тебя занять, — Ваймак отклоняется чуть на стуле и выдвигает ящик в столе, прежде чем всучить Эндрю ещё стопку паршивых бумаг. — Это не совсем то, что ты делал раньше, но работы много, а платить я смогу не намного больше.       Эндрю кивает. По правде, ему и не очень-то нравилось целыми днями следить за клиентами и повторять по десять раз на дню одну и ту же фразу, чтобы какой-то кретин свалил и ничего не взял. Хотя иногда Эндрю забавляло то, как те пугались его. Что поделать? Ему же нужно было поддерживать репутацию.       — Мне нужно, чтобы ты сделал каталог этой части. Мне нужны записи о каждой книге, о каждом письме и каждой заметке или вещи, оставленной в книге, а также основные комментарии.       — Основные комментарии? — на всякий случай уточнил Эндрю, окинув взглядом полки и оценив количество книг. Их здесь как минимум пятьсот. Только в этой части «Норы».       — Да. Примечания на полях. Обведённые и подчёркнутые слова было бы тоже неплохо записать, но это, наверное, уже слишком.       — Думаете? — Эндрю едва сдерживается, чтобы не назвать Ваймака грёбанным сумасшедшим.       — Не язви, ребенок, — Ваймак пренебрежительно отмахивается от него. — Так ты справишься с этим?       «Нора» была воплощением хаоса и беспорядка. Заведи сюда перфекциониста, и у него случится припадок, а Ваймак просит Эндрю навести тут некое подобие "порядка" — в «Норе», где каждая книга жила своей жизнью, где вся концепция магазина заключалось в этом безобразии. И всё же кем был Эндрю, чтобы отказываться от такой возможности?       Он кивает, и Дэвид Ваймак прячет улыбку за широкой ладонью, прикрывающей рот. Чтобы не видеть этого, Эндрю отворачивается и, когда уходит, слышит прилетающие ему вдогонку слова:       — Можешь приступать завтра. Ключи ведь у тебя уже есть?       Когда Эндрю всё же останавливается, чтобы забрать бумаги и позвать Антракс, то в окне напротив всего на секунду видит вспышку рыжих волос и голубые глаза на другом конце улицы.       Замороженный осколок, оставшийся от его сердца, пропускает удар, и в следующую секунду, когда Эндрю моргает и открывает глаза, там уже никого нет.       Эндрю думает, что ему всё только кажется.