Пепел

https://vt.tiktok.com/ZSamPMW7V/ Новая глава. Треш продолжается... Потому что кто-то пишет подростковую романтику, а мне нужно серьезную историю. @_@ ​— Она... она рассказала правду, — он поднял на сестру взгляд, и Кири отшатнулась. В его глазах не было привычного азарта или упрямства, там была выжженная пустота. — Про их клан. Про то, как они живут. Кири, там нет Великой Матери. Там только звери. Они накачивают себя отравой, чтобы не помнить, как... как они пользуются друг другом. Она сказала, что это её долг. Сказала, что через неё прошли десятки воинов, а она даже не помнит их лиц! ​Ло’ак выплюнул эти слова, и ему на мгновение стало легче, но тут же пришло новое чувство — вина. Он видел, как лицо Кири исказилось, как она прижала ладонь к губам, будто её саму ударили под дых. ​— Она говорила про «семя», которое в ней «не взошло», — продолжал он, уже не в силах остановиться, захлебываясь собственным отвращением. — Она пришла к отцу и сказала, что ей нужен я... Она не меня хотела, Кири! Ей просто нужен был кто-то, кто еще не сгнил изнутри, чтобы проверить, может ли она еще родить! Я для неё — просто саженец для её пустого поля! ​— Замолчи... пожалуйста, замолчи, — прошептала Кири, и из её глаз брызнули слезы. Она чувствовала через Эйву ту черную, липкую боль, которую Ло’ак притащил с собой. ​— Это гниль, — Ло’ак вытер рот тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть сам вкус этого разговора. — Я хотел ей помочь. Я думал, она воин, как мы... а она — разбитая игрушка, которая даже не понимает, что она сломана. Я чувствую себя так, будто я сам стоял там, в этом пепле, и смотрел, как они это делают. ​Он посмотрел на свои руки. В свете ночного океана они казались ему чужими. Всё, во что он верил — честь, цэхейлу, семья — всё это внезапно показалось хрупким и беззащитным перед лицом той беспросветной тьмы, о которой с улыбкой рассказывала К’саари. ​— Я не могу это держать в себе, Кири, — он всхлипнул, и это был первый раз за долгое время, когда он позволил себе слабость перед сестрой. — Мне кажется, если я закрою глаза, я увижу этот порошок и её... Это никогда не отмоется. ​Кири осторожно, боясь спугнуть его, обняла брата. Она чувствовала, как его сердце колотится, словно пойманная птица. Она знала: этот вечер изменил Ло’ака навсегда. Его детство закончилось не в битве с небесными людьми, а здесь, на тихом берегу, под шепот о той женщины. К’саари проводила Ло’ака долгим, немигающим взглядом, пока его силуэт не растворился вдали. Она тяжело вздохнула, и этот звук был полон усталости, накопленной за годы, а не за одну ночь. ​— Лесной мальчик... — прошептала она едва слышно. — Тебе не понять, каково это — быть слабым в клане сильных. Твоя Эйва бережет тебя в коконе из любви, а у нас... у нас кокон сплетен из копоти. ​Девушка медленно опустилась на песок. Она свернулась в тугой клубок у самого костра, подтягивая колени к груди — так она чувствовала себя защищенной. Тепло углей было единственным осязаемым добром в её мире. Она закрыла глаза, зная, что завтрашний день может не наступить, но сейчас, в тишине океана, она впервые за долгое время не чувствовала на себе тяжести чужих глаз. ​Для Ло’ака же эта ночь превратилась в лихорадочный бред. Он метался в гамаке, запутываясь в сетях, которые казались ему липкими лапами теней. Сон не давал отдыха — он стал увеличительным стеклом, через которое его разум рассматривал ту грязь, что выплеснула на него К’саари. ​Ему снился пепел. Весь мир вокруг был серым, удушливым, пропитанным едким запахом того самого порошка, о которой она говорила. Посреди этого выжженного пустыря лежала К’саари. В ней не было той дикости и огня, что он видел раньше. Она выглядела обмякшей, сломленной, с туманным, абсолютно «поплывшим» взглядом, устремленным в никуда. ​Ло’ак хотел закричать, броситься к ней, но не мог пошевелиться. Он был вынужден смотреть. ​Над ней возвышались эфемерные, безликие фигуры воинов. Они сменяли друг друга в бесконечном, отвратительном ритме. К’саари стонала под их натиском — тяжело, надрывно. Этот звук резал Ло’ака по живому: он не мог разобрать, был ли это стон удовольствия, вызванного порошком, или крик запертой в теле души, которая умоляла о смерти. ​Это выглядело грязно. Пошло. Каждое движение фигур, каждое содрогание её тела было плевком в лицо всем заповедям На’ви. Здесь не было священной связи кос. Не было «Я вижу тебя». Было лишь механическое, звериное использование плоти. ​Ло’ак видел её руки, впивающиеся в серую пыль, видел, как её голова запрокидывается, а губы шепчут что-то бессвязное в бреду беспамятства. Она была трофеем. Общим имуществом. ​— Нет! — выкрикнул Ло’ак во сне, чувствуя, как его захлестывает волна невыносимого стыда и ярости. ​Он резко подскочил в гамаке, обливаясь холодным потом. Его сердце колотилось так, будто он только что сражался с танатором. В хижине было тихо, слышалось лишь мерное дыхание семьи, но Ло’ак чувствовал себя оскверненным. Образ К’саари в пепельном тумане выжегся на сетчатке его глаз. ​Он сел, обхватив голову руками. Он никогда не думал, что можно чувствовать такую ненависть к целому клану. То, что они сделали с ней — то, как они вытравили из неё саму суть На’ви, превратив в «увеселение», — казалось ему самым страшным преступлением против жизни. Он сидел на самом краю рифа, там, где прибой с грохотом разбивался о камни, обдавая его соленой пылью. Ло'ак надеялся, что холодная вода смоет это липкое чувство, но та грязь, о которой говорила К’саари, казалось, въелась прямо под его кожу. ​Его хвост нервно, рвано дергался, выдавая бурю внутри. Ло’ак всегда был тем, кто действовал на инстинктах, импульсивно, сердцем — и сейчас это сердце буквально выворачивало наизнанку. ​Пять празднеств. Много мужчин... ​Он до боли впился когтями в ладони. Ло’ак идеализировал мир На’ви. Для него цэхейлу было не просто словом, это была связь со всем живым, с Эйвой, со своей парой, с этим миром. Когда он смотрел на Цирею, он чувствовал трепет, благоговение. А то, что описала К’саари... это было хуже, чем действия Небесных людей. Те разрушали леса, а Мангкван разрушали саму суть того, что значит быть На’ви. ​Они просто пользовались ей, — эта мысль жгла его, как раскаленное клеймо. — Как инструментом. Как стрелой или ножом. А она... она просто стояла и ждала, когда всё кончится. ​Ло’ака трясло от ярости, которую он не мог направить на конкретную цель. Он злился на К’саари за её безразличие, за то, как она зевала, рассказывая о своем осквернении. Но больше всего он злился на себя. За то, что в ту ночь на косе, когда она прижалась к нему, он почувствовал интерес. А теперь это воспоминание казалось ему ядовитым. Ему казалось, что он коснулся чего-то мертвого. ​На пустыре ничего не растет. ​Он вспомнил её ладонь на животе. Тот самый жест, который Паук превратил в шутку. Ло’аку хотелось закричать от осознания того, насколько это было не смешно. Она не искала любви. Она не искала семьи. Она искала функциональность. ​Она не сумасшедшая, — горько подумал он, глядя на свои руки, которые в свете утра казались ему чужими. — Она просто пустая. Они выпили из неё всё, оставив только оболочку, которая умеет убивать и "радовать мужчин". ​Его тошнило от мысли, что такая тьма существует. Сам он всегда был бунтарем, вечно лез на рожон, пытаясь доказать отцу, что он воин. Но сейчас он чувствовал себя ребенком, который случайно заглянул в бездну и увидел там то, к чему его никто не готовил. ​Он вспомнил Кири и её испуганный взгляд. Он чувствовал вину за то, что вылил эту грязь на сестру, но держать это в себе было невозможно. Это знание было как яд рыбы-иглы — оно парализовало его, заставляя мир Ава’атлу казаться декорацией, за которой скрывается порошковый туман и звериный оскал воинов пепла. ​Я не могу просто оставить это так, — пронеслось в голове. — Она говорит, что это норма. Но это не норма. Это смерть. ​Ло’ак поднял голову и увидел вдалеке скимвингов патруля. Отец и Тоновари уже были там. Его била дрожь, а к горлу подкатывал ком, но он знал: если он не пойдет туда, если он не увидит её снова, эта гниль сожрет его самого изнутри. Ло’ак уже готов был броситься к берегу, чтобы оседлать своего илу, как вдруг чья-то мягкая ладонь легла ему на плечо. Он вздрогнул, едва не соскользнув с причала. ​— Ло’ак? — голос Циреи звучал как чистый звон ручья, разрезающий удушливую гарь его мыслей. — Твои глаза... они как грозовое небо. Твоя душа не на месте. ​Ло’ак замер. Смотреть в её ясные, полные искренней заботы глаза после всего, что он услышал ночью, было почти больно. Цирея была воплощением всего светлого и правильного, а он всё еще чувствовал на себе липкий налет чужого пепла. ​— Я... я в порядке, Цирея. Просто не выспался, — он попытался выдавить улыбку, но она вышла кривой и натянутой. ​— Ты лжешь, — мягко упрекнула она. — Пойдем со мной. Тулкуны вернулись к рифам. Мы позовем Аонунга и Рото. Океан заберет твою тревогу, если ты позволишь ему. ​Перед этим призывом Ло’ак был бессилен. Цирея была его якорем, его тихой гаванью. Мысли о К’саари и грязном порошке внезапно показались чем-то далеким и нереальным, словно дурной сон, который развеивается под лучами солнца. Ему отчаянно хотелось этой чистоты, этого простого счастья — плыть рядом с братьями-тулкунами. ​— Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как узел в груди чуть ослабевает. — Пойдем. ​Пока Ло’ак погружался в лазурную прохладу океана, стараясь забыть о «пустыре» в душе мангкван, на косе царила зловещая тишина. ​Скимвинги с шумом вылетели на мелководье, поднимая каскады брызг. Тоновари первым спрыгнул на песок, его рука крепко сжимала копье. За ним последовал Джейк, его лицо было сосредоточенным и мрачным — он ожидал увидеть измученную девушку или очередную вспышку её дикости. ​Но берег был пуст. ​Лишь серый круг затухающего костра, над которым еще вился едва заметный сизый дымок, напоминал о том, что здесь кто-то был. Джейк подошел к пепелищу, присел и коснулся углей. ​— Еще теплые, — бросил он, оглядываясь. — Она ушла совсем недавно. ​К’саари проснулась задолго до того, как патруль покинул Ава’атлу. Тюрьма Морфея отпустила её, оставив лишь липкий пот и горький вкус во рту. Она сидела на берегу, глядя на просыпающийся океан, и понимала одну простую истину: ей здесь нет места. Она была чужеродным телом в этом прозрачном мире рифов. Пепел внутри неё не сочетался с этой чистотой. ​Она не стала дожидаться вердикта. Не стала ждать, пока её снова свяжут или прогонят. К’саари издала резкий, гортанный свист, и её икран, прятавшийся в густой тени мангров, бесшумно спикировал к ней. ​— Улетаем, — прошептала она, вскакивая на спину зверя. ​Она не полетела в сторону открытого моря, где её могли перехватить воины на скимвингах. Она направила икрана вглубь островов, туда, где джунгли становились непролазными, а тени — густыми. Ей нужно было место, где никто не будет смотреть на неё с жалостью или отвращением. Место, где она снова сможет быть просто «мечом», а не «пустырем». ​Тоновари оглядел джунгли, его брови сошлись на переносице. ​— Она ушла в лес, Торук Макто, — гулко произнес вождь. — Тень скрылась в тенях. Мы должны выследить её, пока она не наделала бед. ​Джейк посмотрел на верхушки деревьев, где только что качнулись ветви от взмаха мощных крыльев. В нем боролись облегчение и новая, еще более острая тревога. ​— Она не вернется в деревню, Тоновари, — тихо сказал Джейк. — Кажется она бежит от самой себя.