Пепел

Информация для людей с тонкой душевной организацией. С этой главы в силу вступают предупреждения, указанные в шапке... Дальше все будет на любителя. Если вы не ценитель эротики, грязи и т.д вам лучше дальше не читать. Я максимально стараюсь держать персонажей и вселенную в каноне, но для кого-то это может показаться через чур. Если вы останетесь со мной - буду рада вашим отзывам и мнениям. Мне важно знать ваше отношение и мысли. Ло’ак стоял на самом краю мостков, там, где заканчивался свет огней Ава’атлу и начиналась непроглядная тьма океана. Он не сводил глаз с темного пятна мангровой косы. Ветер доносил оттуда едва уловимый, чужеродный запах — не соль и не йод, а сухой, едкий аромат остывающего костра. Цирея подошла к нему почти бесшумно. Она долго не решалась заговорить, просто стоя рядом и чувствуя, как от Ло’ака исходит едва ли не физическое напряжение. Она скучала по нему всё то время, пока семья Салли была в горах, и теперь, когда он вернулся, она надеялась на тепло, но вместо этого наткнулась на стену. — Ло’ак, — тихо позвала она. В её голосе смешались радость от встречи и нарастающая тревога. — Ты здесь, но тебя словно нет. Я ждала твоего возвращения, но теперь... этот пепел. Она проследила за его взглядом, всматриваясь в темноту берега. — Мама говорит, что эта девушка опасна. Что она принесла с собой тень, которой не место на рифах. Почему она преследует вас, Ло’ак? Почему она не оставила твою семью в покое? Юноша наконец повернул к ней голову. Его лицо в полумраке казалось осунувшимся, а в глазах метались неспокойные тени. Он посмотрел на Цирею, на её искреннюю заботу, и почувствовал, как внутри всё завязывается узлом. — Я сам не понимаю, Цирея, — глухо ответил он, и в его голосе прозвучало искреннее замешательство. — Честно, я не знаю. Она просто... появилась. Цирея видела, как дергается его хвост, выдавая внутреннюю бурю. Ей хотелось коснуться его руки, забрать это беспокойство, но она чувствовала, что сейчас он слишком далеко от неё, затянутый в воронку, которую создала эта чужачка. — Она смотрит на тебя, Ло’ак, — печально прошептала Цирея. — Я чувствую это. Она смотрит на тебя так, будто ты принадлежишь ей. И это пугает меня больше всего. К’саари сидела на кромке прибоя, и каждый накат волны казался ей личным оскорблением. Вода была слишком шумной, слишком живой, слишком чужой. Здесь не было привычного запаха серы и раскаленного камня, только эта бесконечная соленая влага, которая пропитала ее одежду и кожу. Она пришла сюда, преследуя цель. Изначально всё было просто: она увидела в этом синем юнце искру, которая могла бы согреть холод ее мира. В клане Мангкван не просят — там берут то, что хотят. Она улизнула от своих, рискуя всем, бросила вызов его грозной матери и отцу-вождю только ради того, чтобы заполучить этот «трофей». Но теперь, глядя на темную воду, К’саари чувствовала, как ее привычная жесткость дает трещину. «Какая глупость», — зло подумала она, ощущая, как внутри всё переворачивается. Всё словно изменилось там, в облаках над лесом. Она хотела подчинить его, сломать его сопротивление, но вместо этого увидела его тоску. Ту тихую, глубокую боль, которая на мгновение сделала его прозрачным. В тот миг в ней что-то вновь сломалось. Первобытный интерес охотницы смешался с чем-то непривычно пугающим и мягким — с желанием не забрать, а прикрыть его от этого холода. Она честно пыталась уйти. Она велела ему возвращаться к семье. Но стоило ей провести один день в тишине без его неровного дыхания и яростных взглядов, как она снова оказалась в седле икрана, следуя за его запахом через бескрайнюю воду. — Почему? — прошипела она в пустоту. Ей было противно от самой себя. Мангкван не следуют за кем-то, они ведут за собой. Она должна была ворваться в эту деревню, забрать его и улететь в свои горные пустоши. Но вместо этого она сидела здесь, в тени мангров, прячась от патрулей, как трусливая тень. Желание владеть им переросло в невыносимую потребность просто быть рядом, просто знать, что его огонь всё еще горит. Ее охватила ярость — на Ло'ака, на этот соленый мир и, больше всего, на свою внезапную слабость. К’саари с силой ударила кулаком по мокрому песку, оставляя глубокую вмятину. «Ты — вещь, Ло'ак из семьи Салли. Ты просто мой трофей», — пыталась убедить она себя, но сердце предательски сбилось с ритма, когда она заметила вдали на мостках похожий силуэт. После затмения на косу опустилась густая, влажная прохлада. К’саари сидела у небольшого костра, стараясь поддерживать пламя так, чтобы оно не давало слишком много дыма. На импровизированном вертеле из мангровой ветки шкварчала рыба. Охота в открытом океане была для неё сущим адом: скользкая, стремительная добыча постоянно уходила на глубину, и девушке пришлось признать, что обчищать чужие тайники в горах было куда проще, чем добывать еду здесь, в царстве воды. Она подняла взгляд к небу, выискивая знакомые созвездия, но тут её уши уловили мягкий всплеск и шорох песка. Она не схватилась за нож — она узнала этот ритм шагов ещё до того, как он вышел на свет костра. — Привет, — произнёс Ло’ак, останавливаясь в паре шагов. Он выглядел нерешительным, но всё же опустился на песок рядом с ней, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. К’саари медленно повернула голову. Её лицо, освещённое пляшущими языками пламени, казалось застывшей маской, но внутри всё дрогнуло. Она хотела его видеть — это желание грызло её весь вечер, — но она была уверена, что для него она лишь досадная помеха. Днём, наблюдая издалека, она видела его с той девушкой рифов. Цирея была воплощением этого мира: спокойная, плавная, светлая. С ней Ло’ак улыбался, но К’саари видела, как эта мягкая вода остужает его искру, делая его «правильным» и тусклым. — Зачем пришёл? — спокойно спросила она, переворачивая рыбу. В её голосе не было вызова, только странная, вымотанная тишина. Ло’ак замялся. Не скажет же он ей, что не смог уснуть, потому что её присутствие на берегу ощущалось как незаживающий ожог. И уж точно он не собирался признаваться, что Паук весь вечер изводил его шуточками о «горячей подружке из пепла», которая ради него пересекла океан. Его привычное безрассудство подтолкнуло его в воду, но теперь, сидя рядом с ней, он вдруг почувствовал себя безоружным. — А ты зачем прилетела? — вопросом на вопрос ответил он, наконец взглянув на неё. Он ждал очередного дерзкого заявления о правах или едкой шутки, но К’саари молчала, глядя на огонь. В ее голове заплясали мысли Почему ты спрашиваешь? Ты ведь видел, как я смотрела на тебя там, в лесу. Я прилетела, потому что без твоего огня мой мир стал совсем ледяным. Но если я скажу это, я проиграю. Я мангкван, я должна взять тебя силой, а вместо этого... я просто жарю рыбу и жду, когда ты заговоришь. — Ты ведь знаешь, — наконец произнесла она, не глядя на него. — Мои факты не меняются от смены декораций. Но здесь... — она обвела рукой темный горизонт, — здесь огонь горит иначе. Она протянула ему кусок рыбы, её пальцы на мгновение замерли в воздухе. — Твоя водяная девушка... она учит тебя дышать под водой. А я пришла напомнить тебе, что у тебя в груди всё ещё есть то, что может сгореть. Ло’ак взял рыбу, чувствуя исходящее от К’саари тепло. Ему должно было быть неприятно её присутствие, но вместо этого он поймал себя на мысли, что рядом с ней ему не нужно притворяться «хорошим сыном». — Оло'эйктан меткаина вышлет патруль на рассвете, — тихо сказал он, глядя, как искры улетают в ночное небо. — Они не будут разговаривать, К’саари. Тебе нужно уйти. Ло’ак даже не успел среагировать. Секунду назад он смотрел на костер, а в следующую — спина встретилась с жестким песком, а над ним, перекрывая звезды, нависла К’саари. Она придавила его всем телом, точно так же, как в их первую встречу в горах, когда он едва не стал её добычей. Её кожа всё ещё пахла дымом, но теперь к нему примешался резкий запах океанской соли. — И что ты мне предлагаешь, лесной мальчик? — чуть громче спросила она, и в её глазах, отражавших пламя костра, снова вспыхнул тот дикий, бесшабашный азарт, который так пугал и манил его одновременно. Ло’ак открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Её близость была ошеломляющей. Она не была похожа на Цирею — в ней не было мягкости, только острые углы и первобытная прямота. — Может, сделаем эту вашу «связь», и все останутся довольны? — выдохнула она ему прямо в лицо. Её губы были в считанных сантиметрах от его кожи, и Ло’ак почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. Сделать цахейлу? С абсолютно чужим. Для На’ви это было чем-то священным, интимным, актом полного доверия и принятия пары. А она говорила об этом так, будто предлагала совершить кражу или авантюру. Но прежде чем он успел хотя бы возмутиться, К’саари откинула голову и залилась хриплым, искренним смехом. Она смеялась над его ошеломленным видом, над его честностью и, кажется, над всей нелепостью ситуации. — Видел бы ты свою морду, Салли! — выдавила она сквозь смех, всё еще удерживая его на песке. — У тебя глаза стали как у морской коровы, которую вытащили на берег. Ло’ак почувствовал, как к щекам приливает жар. Гнев и странное облегчение смешались внутри. Он уперся руками в её плечи, но не оттолкнул, а просто зафиксировал её, чтобы она перестала качаться от смеха над ним. — Ты невыносима, — прорычал он, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ты хоть понимаешь, что несёшь? Связь — это не шутка. Это... это навсегда. К’саари мгновенно перестала смеяться. Её лицо снова стало серьезным, а взгляд — пугающе внимательным. Она чуть сильнее надавила ладонями на его грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Навсегда — это долго, — тихо произнесла она, и её веселье исчезло, сменившись той самой тягучей опасностью. — В моем мире «навсегда» наступает, когда ты перестаешь дышать. Но пока ты дышишь, Ло’ак... я хочу знать, почему твой огонь тянется к моему. Она не двигалась, продолжая прижимать его к песку, и юноша понимал, что если сейчас он её не прогонит, то рассвет он встретит уже не тем, кем был прежде. — Ты сумасшедшая, — прошептал он, но его пальцы на её плечах невольно сжались крепче. К’саари неожиданно отстранилась. В одно мгновение она соскользнула с него и вернулась на свое прежнее место у огня, оставив лесного мальчишку лежать на песке в полном замешательстве. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша и чувствуя, как покалывает кожа там, где она только что его прижимала. Тепло ее тела исчезло, сменившись прохладой ночного бриза, но в воздухе осталось вибрирующее напряжение. — У нас забыли о такой связи, — начала она, глядя в костер. Её голос стал ровным, почти безжизненным, лишенным той искры, что вспыхнула мгновение назад. — Зачем кому-то открывать свою душу? Это слабость. У Мангкван только Цахик использует её, чтобы вытягивать информацию. Чтобы знать твои страхи, твои тайны. Для остальных это лишнее. Она ненадолго замолчала, вороша палкой угли. Искры взмывали вверх и тут же гасли в соленом воздухе, напоминая Ло’аку о том, как быстро исчезает свет в её мире. — Без души всё проще. — Что ты имеешь в виду? — переспросил Ло’ак, садясь рядом, но на этот раз сохраняя дистанцию. Его пугала та легкость, с которой она переходила от физической близости к ледяному, почти механическому тону. — Наш клан свиреп и жесток. Не все проживают длинную жизнь, — К’саари поджала под себя колени и обхватила их руками, став похожей на маленького, ощетинившегося зверька, готового к защите или нападению. — Но все хотят полную. Удовольствие, страсть, развлечения, битвы... Мы берем от жизни всё и сразу. Мы получаем наслаждение по полной, потому что завтра пепел может засыпать твой дом, или соплеменник воткнет тебе нож в спину за кусок лучшего мяса. Ло’ак внимательно слушал, боясь пропустить хоть слово. Это была полная противоположность всему, чему его учили. В его народе связь была священным даром, который берегли и лелеяли. Клан, соплеменники были одной семье. А здесь жизнь превращалась в лихорадочную попытку урвать кусок перед концом. — Если все будут идти на поводу у эмоций и этих ваших «связей» — клан вымрет, — жестко отрезала она. — В выжженных землях нет времени на нежности. Там правит контроль и расчет. — У нас даже не принято делить найденное. Только с семьей, — К’саари криво улыбнулась, и этот оскал в свете углей выглядел почти хищным. — Поэтому в клане нужны свои роли и полное подчинение Цахик. Она знает , как нужно жить...Иначе мы просто перегрызем друг другу глотки за лишний глоток воды. Она подкинула сухую ветку в огонь. Треск пламени прозвучал в тишине как выстрел. Ло’ак чувствовал, как по его коже пробегает мороз, хотя костер грел вовсю. Каждое её слово вгрызалось в его сознание, выжигая привычный мир, где всё было пронизано волей Эйвы и заботой о клане. — Есть женщины, что следят, чтобы выжили дети. Хотя их немного, — продолжала она, глядя в пляшущее пламя. — Женщины-охотницы не особо хотят рожать. И уж тем более бегать за детьми. Их тянет в битву, в кровь... и к страсти, которая за этим следует. Зачем обременять себя животом, когда можно чувствовать азарт погони? — А какая… какая у тебя роль? — неуверенно спросил Ло’ак. Он невольно отодвинулся на дюйм, его хвост нервно дернулся. Его пугал этот холодный, почти технический тон, которым она описывала саму жизнь. К’саари на мгновение задумалась, будто перебирала в голове сухие факты. — Я прикрываю наших людей во время нападений и слежу за обстановкой. Так я вас и выследила, — она мельком взглянула на него, и Ло’ак увидел в её глазах отблеск того самого хищника, что вел её через океан. — Еще… помогать воинам расслабиться после удачной охоты или на празднике. Я же при нашей первой встрече говорила, что знаю, как порадовать мужчин. Она замолчала, обдумывая следующую фразу, а затем добавила так же обыденно, как если бы говорила о разделке рыбы: — Ну и, возможно, родить детей для клана. Правда, пока ничье семя во мне не взошло. К’саари положила ладонь на живот — медленным, тягучим жестом. Ло’ак мгновенно вспомнил, как она сделала точно так же в тот день, когда пришла в убежище Оматикайя, нагло говоря о своих желаниях. Тогда, глядя в глаза его отцу, она заявила, что ей «нужен его сын», и этот жест заставил Паука язвительно шутить о том, что Салли-младший теперь официально завидный жених. Тогда Ло’ак лишь фыркнул, а теперь его прошиб холодный пот. Она не просто «хотела его». Она оценивала его как продолжателя своего обреченного рода. — Хотя мужчин всегда было так много, — добавила она, глядя на огонь сквозь щелки ресниц. — Пять празднеств, и ничего. Пустырь. Слова К’саари застряли у юноши в горле, встав поперек дыхания горьким комом. Он смотрел на неё — на девушку, которая, возможно, была старше его всего на год или два, — и в его голове поднялся оглушительный шум. В его мире, мире Салли, союз был священным. Он видел, как отец смотрит на мать, как их пальцы переплетаются в безмолвном «Я вижу тебя». Для него близость была вершиной связи — Цэхейлу тел и душ. А здесь… «Пять празднеств». «Ничье семя». «Много мужчин». Ло’ак почувствовал, как к горлу подступает физическая тошнота. Эти фразы крутились в мозгу грязным водоворотом. Его природная импульсивность, та самая ярость что передалась ему с кровью отца, которую невозможно было сдержать, вспыхнула мгновенно. Он не мог осознать, как можно говорить о себе как о сосуде, в который вливают семя, как о вещи, которую пускают по кругу «для расслабления». — Пять… чего? — хрипло выдохнул он. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив янтарную радужку. — Ты говоришь это так… будто ты — просто ресурс! К’саари, ты хоть слышишь себя?! Ты говоришь о себе как о куске мяса, который бросают воинам после битвы! Он резко вскочил, его кулаки сжались до белизны в костяшках. В его голове проносились картины, которые он не хотел видеть: тени мужчин, окружающих её у костра, звериная хватка, полное отсутствие той любви, на которой держался весь его мир. Это была гниль. Самая настоящая, черная гниль, которая пачкала его просто тем, что он стоял рядом и слушал этот спокойный, надломленный голос. — Это не жизнь, — прорычал он, и его хвост яростно хлестнул по песку. — Это… это осквернение всего! Как ты можешь говорить об этом так легко?! К’саари зевнула, лениво потянувшись всем телом, словно они обсуждали не чудовищную жатву душ, а погоду на завтра. Её движения были плавными, кошачьими, пугающе естественными в этой дикой обстановке. — Это наша норма, лесной мальчик. Слабый помогает более сильному, — произнесла она, и в её голосе проскользнула интонация наставника, объясняющего прописные истины. — Я менее сильный воин, зато могу принести пользу так. В клане каждый — либо меч, либо точильный камень. Она слегка пошевелила бёдрами, устраиваясь поудобнее на песке. Ло’ак с ужасом заметил, как по её телу прошла мимолетная судорога — не от боли, а от странного, животного прилива возбуждения, вызванного самими воспоминаниями о тех ночах. Это было не то чистое чувство, которое он знал, а нечто темное, инстинктивное, выжженное в её нервах вопреки воле. — Тем более, я даже толком ничего не помню, — продолжила она так же ровно, и эта будничность пугала больше всего. — У нас часто все принимают порошок, что туманит разум. Цахик дает его перед праздником или ритуалом. Вдыхаешь — и мир становится серым, как пепел. Она посмотрела на свои ладони, будто пытаясь разглядеть на них следы того самого тумана и развела их в стороны, словно пытаясь потрогать воздух. — Цепляют только отрывки. Чьи-то руки, жар костра, тяжесть… но всё это будто не с тобой. Словно ты смотришь на своё тело со стороны, из глубины пещеры. Это удобно. Ты просыпаешься утром, и твоя память чиста, как берег после прилива. Остается только усталость. Ло’ак замер, не в силах даже пошевелиться. Тошнота, которая раньше только подступала к горлу, теперь накрыла его ледяной волной. Он смотрел на неё и видел не девушку, а живой труп, который заставляли двигаться и улыбаться с помощью яда. — Вы… вы травите себя, чтобы выносить друг друга? — его голос дрожал от такой концентрации отвращения, что воздух, казалось, стал горьким. — Ты не помнишь лиц тех, кто… кто был с тобой? — А зачем мне их лица? — К’саари искренне удивилась, вскинув брови. — Лица нужны для связи. А нам нужно выжить и забыться. Ло’ак попятился. Перед его глазами вспыхнула картина: К’саари, одурманенная, с остекленевшим взглядом, среди безликой толпы мужчин, которые берут её по праву силы, пока она тонет в сером тумане своего разума. — Это гниль, — прошептал он, и это слово сорвалось с его губ как проклятие. — Это настоящая, смердящая гниль. У вас нет ни Эйвы, ни чести, ни сердца. Вы просто звери, которые жрут друг друга в тумане. Он чувствовал, как эта правда липнет к нему, как сажа от пожара. Ему хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не ощущать того «возбуждения», о котором она говорила с такой легкостью. Это было осквернение всего святого — самой жизни, дыхания Великой Матери. — Не подходи ко мне, — бросил он, хотя она и не двигалась. — Не смей… даже смотреть в мою сторону. Он развернулся и бросился прочь, в темноту мангровых зарослей. Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, захлебываясь воздухом, который теперь казался ему пропитанным запахом того самого горького порошка. Ло’ак бежал, не чувствуя под собой ног. В ушах всё еще стоял этот ровный, будничный голос, описывающий ад как нечто само собой разумеющееся. В голове Салли всё перемешалось: ярость отца, милосердие матери и его собственная, еще такая молодая и чистая тяга к этой дикарке. «Пять празднеств. Пять... — пульсировало в висках. — Она просто вещь. Для них она просто инструмент». Его тошнило. Не так, как от плохой еды, а глубоко, изнутри, словно сама его душа пыталась отторгнуть то, что он только что услышал. Ло’ак всегда был тем, кто чувствовал острее других, кто искал связи и признания. И услышать, что связь — это «слабость», а близость — это «увеселение под порошком», было для него сродни удару ножом в сердце. Ему казалось, что он сам стал соучастником этой мерзости, просто выслушав её. Он вылетел на освещенный биолюминесценцией берег деревни и едва не сбил Кири. Она стояла у воды, словно чувствовала его приближение. — Ло’ак! — она схватила его за руки, и её глаза расширились от ужаса. — О Эйва, что с тобой? Ты весь серый... Ты ранен? Салли младший согнулся пополам, упираясь руками в колени. Его била такая крупная дрожь, что зубы стучали. — Не трогай меня, Кири... — выдавил он, отстраняясь. — Я... я грязный. Весь этот берег... он пропитан гнилью. — О чем ты говоришь? Что она сделала с тобой? — Кири зашла спереди, пытаясь заглянуть ему в лицо. Её голос дрожал от нарастающей паники. — Она ударила тебя? Околдовала? Ло’ак, посмотри на меня!