Бьякуган в темноте

Он долго собирался с мыслями. Три дня. Семьдесят два часа, за которые Наруто дважды приходил к Хинате — отдать какой-то глупый сувенир из Суны, спросить про Неджи, поесть рамена, который она приготовила. И оба раза уходил, даже не заметив, как смотрела на него Хината. Неджи видел. Бьякуган не выключался, когда дело касалось ее. — Хината-сама... Она сидела у его постели, раскладывая лекарства по полочкам. Аккуратно, методично, будто это могло отвлечь от мыслей. — Наруто... Он запнулся. Слова царапали горло. — Если... если он никогда не заметит вас... никогда не выберет... Пальцы Хинаты замерли над склянкой с мазью. — Что вы хотите сказать, нии-сан? Неджи смотрел на ее руки. Тонкие, бледные, чуть дрожащие. Она пыталась это скрыть, но он видел. — Я не хочу, чтобы вам было больно, — выдохнул он. — Я знаю, вы ждете. Я знаю, вы верите в него. Но... Он замолчал. Хината подняла глаза. В них не было обиды — только усталость, глубокая, как океан. — Ты видел их, — сказала она не вопросом. — Наруто-куна и Сакуру-сан. Неджи кивнул. — Он смотрит на нее. Всегда смотрел. — Да. — И ты думаешь, что мне стоит перестать ждать. Неджи сжал пальцы на одеяле. — Я думаю... что вы заслуживаете того, чтобы на вас смотрели. Хината опустила взгляд. Склянка с мазью перекочевала с полки на стол, со стола обратно на полку. Бессмысленное движение. — Знаешь, — тихо сказала она, — я всегда знала, что он любит Сакуру-сан. С самой академии. — Тогда почему... — Потому что это не имеет значения. Неджи замер. Хината подняла на него глаза. В лунном свете они казались почти черными. — Я люблю его не для того, чтобы он выбрал меня. Я люблю его просто так. — Она помолчала. — Ты понимаешь? Неджи не ответил. Он понимал. Лучше, чем она думала. — Но вам больно, — сказал он. Голос сел, стал хриплым. — Я вижу. Каждый день. Каждую ночь, когда вы сидите на веранде и смотрите на луну. Хината улыбнулась. Грустно, одними уголками губ. — Больно — это когда перестаешь любить, нии-сан. А пока любишь — ты живая. В комнате стало очень тихо. Неджи смотрел на нее и думал: «Я знаю. Я тоже живой только потому, что смотрю на тебя». — Вы сильная, — сказал он. — Нет. — Хината покачала головой. — Я просто привыкла ждать. Она взяла его руку — ту, что все еще сжимала одеяло — и осторожно разжала пальцы. — Ты волнуешься за меня. Спасибо. Ее пальцы были теплыми. Его — холодными, как лед. — Но не надо, — сказала она. — Не надо за меня волноваться. Я справлюсь. Неджи смотрел на их руки. Ее ладонь поверх его. — А если не справитесь? Хината подняла глаза. — Тогда, — сказала она, — ты поможешь? Это был не вопрос. Или вопрос. Или что-то третье, для чего у Неджи не было названия. — Всегда, — ответил он. Хината улыбнулась. Чуть теплее, чем луне. — Я знаю. Она убрала руку, поправила одеяло, встала. — Отдыхай, нии-сан. Завтра придет физиотерапевт. — Хината. Она обернулась в дверях. Неджи смотрел на нее. В голове крутилось сто слов, которые он никогда не скажет. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, нии-сан. Дверь закрылась. Неджи остался один. В темноте, в тишине, с руками, которые все еще помнили тепло ее пальцев. Он закрыл глаза. «Я тоже умею ждать. Я жду всю жизнь. Только ты никогда не обернешься».