Новый мировой порядок

Утро перед собором. Свет был ещё серым, не решающимся стать днём. Эбби сидел за столом, кулаком подпирая висок. В левой руке — листок. Он перечитывал его не для проверки слов, а как заклинание, пытаясь вдохнуть в бумажные строчки ту несгибаемую уверенность, которой у него не было. Он отложил листок. За окном первые лучи нащупывали края крыш. До освящения собора — шесть часов. Шесть часов до точки невозврата. Он закрыл глаза, и внутри зазвучал Голос. Не технократичный и холодный, а знакомый до боли. Это был голос того самого юноши из Бретани, напуганного и циничного; голос человека, который согласился на сделку с дьяволом, назвав её необходимостью. «Зачем? — спросила тень. — Ты же наконец получил то, чего хотел. Настоящую власть. Не призрачную роль в эфире, а армии, которые маршируют под твоим знаменем. Ты можешь всё. Зачем себя ограничивать?» Потому что эта власть построена на пепле, — ответил себе Эбби. — Она воняет страхом и предательством. Как тот подвал вчера. «И ты думаешь, разделив её, отмоешь? — Тень усмехнулась. — Ты лишь покажешь им слабину. Ты же знаешь, что они думают: «Царь-коллаборационист». Им нужен сильный рука, а не философ. Стоит тебе дрогнуть — они разорвут тебя, как стаю шакалов. Романов, эти генералы… Они преданны силе, а не идее». Я создам новую идею. Силу закона, а не человека. В груди, где должно было быть сердце, колотился комок ледяного страха. «Закон? — Тень заговорила тише, почти с жалостью. — Тот, кто писал законы для тебя в Берлине, считал тебя полезным идиотом. А тот, кто будет писать их здесь, увидит в тебе слабое звено. Ты отдаёшь бразды тем, кто мечтает о троне. Ты добровольно становишься мишенью». Я не стану мишенью. Я буду гарантом. Щитом. Но слова звучали пусто даже в его собственной голове. «Гарантом? — Тень рассмеялась. — Ты? Тот, кто гарантировал немцам «вечную дружбу»? Твои гарантии ничего не стоят, Эббигейл. Они написаны на бумаге, которая легко рвётся. Единственная настоящая гарантия — это страх, который ты внушаешь. А ты собираешься от него отказаться. Это не реформа. Это самоубийство». Последние слова прозвучали не как угроза, а как приговор. Как констатация того, во что он сам в глубине души верил. Отчаяние, чёрное и липкое, поднялось к горлу. Он не мог его опровергнуть. Оно было правдой — его правдой, выстраданной за годы унижения. И тогда из этого отчаяния, из самой его сердцевины, родился не аргумент, а гнев. Слепой, животный, не имеющий ничего общего с логикой. Гнев на эту тень, на этот голос, на самого себя за то, что он до сих пор его слушает. ЗАТКНИСЬ! — проревело у него внутри. — Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ ТАК ЖИТЬ! НЕ ХОЧУ БЫТЬ ТЕМ ЧЕЛОВЕКОМ! ЕСЛИ ОНИ ВОССТАНУТ — ПУСТЬ ВОСстают! Я ВСТАНУ И ПЕРЕД НИМИ ТОЖЕ! ИЛИ УМРУ! НО НЕ БУДУ ЭТИм… ЭТИм ПРИЗРАКОМ У МИКРОФОНА! Он резко открыл глаза и со всей силы ударил кулаком по столу. Удар оглушил тишину. На краю стола подпрыгнула и упала тяжёлая стеклянная пресс-папье, подарок от какого-то забытого ныне немецкого чиновника. Она не разбилась, а лишь глухо стукнулась об пол, откатившись под шкаф. Боль в костяшках была яркой, чистой, настоящей. Он смотрел на побелевшие суставы и тяжело дышал. Голос умолк. Не потому что был побеждён доводами, а потому что был заглушён яростью. Яростью, которая была честнее всех его размышлений. В наступившей тишине не было покоя. Была пустота после бури. И в этой пустоте не осталось ничего, кроме простого, тяжёлого, как камень, решения. Он поднял листок. Бумага не дрожала в его руках. Она была просто бумагой. Слова на ней были просто словами. Но это были его слова. Последние, что у него оставалось. Он подошёл к книжному шкафу. Его взгляд упал на ровный ряд обязательных к хранению томов. Не глядя, он положил свой манифест поверх самого толстого из них, на блестящий чёрный переплёт. Шесть часов. Он был измотан, как после долгого боя. Но он был готов. Не потому что победил свои сомнения, а потому что исчерпал их до дна. Теперь ему нечего было бояться. Ни людей, ни прошлого, ни того, что нашептывала тень. Он просто сделает то, что должен. А там — будь что будет.

***

И вот Эбби стоит перед собором, возносящимся громадой к небу. До церемонии оставались считанные минуты, время тянулось мучительно медленно. Зубы стиснуты до скрежета, кулаки сжаты до побелевших костяшек, каждый мускул напряжен в ожидании решающего момента: примут ли они его? Судьба висела в воздухе, как натянутая струна. Тихие шаги нарушили тишину. Эбби обернулся. Там стоял Назар. — Ваше Высочество, — произнёс он приглушенно, но достаточно громко, чтобы его услышали. — Вы готовы? Эбби коротко кивнул. Решение принято, и отступать он не намерен. Обратного пути нет. И вот настала церемония. Глухой удар жезла митрополита о резные дубовые врата собора прозвучал для Эбби как выстрел. Тяжёлые двери распахнулись, выпуская навстречу процессии волну воска, ладана и сырого камня. Эбби переступил порог, и его охватило чувство, будто он входит не в здание, а в глубь самого времени. Всё, что было до этого — Бретань, микрофон, позор, война, — оставалось снаружи. Внутри же было лишь ожидание. Обряд был подобен величественной, неумолимой машине. Под протяжное пение хора служители омывали святой водой центральный камень алтаря. Эбби смотрел, как струи стекают по белому мрамору, и думал, что никакая вода не смоет с его души того, что налипло за годы. Потом на престол возложили пелены: сначала белую, чистую, как невинность, которую он потерял; потом алую, цвета пролитой крови, за которую он чувствовал ответственность; и наконец, золотую, парчовую — символ царства, которое он клялся построить не на лжи. Когда в основание алтаря закладывали мощи святого — крошечный ковчежец с частицей кости, — Эбби почувствовал холодный укол. Вся наша история построена на костях, — пронеслось у него в голове. На костях святых, солдат, невинных. И моя власть — тоже. Он искал в толпе взгляд Назара и нашёл его — твёрдый, непоколебимый. Это давало опору. Кульминацией стал крестный ход. Под пение «Святый Боже» Эбби шёл за митрополитом, и ему казалось, что за спиной у него идут призраки. Он видел их в пятнах света от высоких окон: суровые лица белых офицеров, что погибли, веря ему; тень немецкого оберста с его похлопывающей по плечу рукой; искажённое яростью лицо Кикстер. Они шли с ним в этой процессии, безмолвные свидетели. И вот обряд освящения был завершён. В новорождённом храме воцарилась полная, звенящая тишина, которая бывает только перед роковым словом. Все взгляды — духовенства, генералов, собранных горожан — были прикованы к нему. Митрополит отступил на шаг, давая место. Настал его час. Эбби сделал шаг вперёд, к амвону. Лёгкость, с которой он это сделал, удивила его самого. В груди не было паники, только пустота перед прыжком. Он развернул тот самый, зачитанный до дыр листок. Его голос, вначале чуть хриплый, набрал силу, ударяясь о каменные своды: — Внемля суду истории и гласу народной нужды, взирая на приме́р гибели империй, державшихся на единой, ничем не ограниченной воле, Мы почитаем за благо положить начало новому устроению государственной жизни. Отныне и на вечные времена Мы определяем: Верховная, Самодержавная Власть пребывает неотъемлемо за Нами как щит Отечества и высший арбитр! Но для вящего укрепления сего щита Мы учреждаем Государственный Совет — где голос земли русской, от крестьянина до генерала, будет услышан! Ни один новый закон не минет его суда! Ни одна подать не ляжет на народ без его согласия! И Мы, внемля Божественной справедливости, гарантируем каждому подданному Нашему: Неприкосновенность личности и жилища! Свободу веры под покровом Православия! Право на суд скорый, правый и милостивый! Священное и нерушимое право собственности! Сие есть не умаление Власти, но её преображение! Не отречение, а обретение новой силы — в доверии и законном единении с народом! Да поможет Нам Бог в сем великом труде обновления России на началах Правды, Порядка и Свободы! — Он закончил. Тишина, что наступила, была страшнее грома. Она длилась вечность — две, три секунды, — а затем её взорвал один-единственный крик из толпы: «Ура Государю! Ура свободе!» Его подхватили ещё несколько голосов, потом десятки, сотни. Но это был не сплошной, ликующий рёв победы. Это было море, разбившееся о скалы. Местами слышались возгласы одобрения, местами — гул недоумения, а кое-где — гробовое, обвиняющее молчание консерваторов и военных. Эбби опустил листок. Он увидел, как митрополит медленно, с с трудом читаемой гримасой на лице, осеняет его широким, двусмысленным крестным знамением — то ли благословляя, то ли отпевая старую Россию. Рядом стоял Назар. Его лицо было бледным, но глаза горели. Он едва заметно кивнул: свершилось. Церемония была окончена. Народ стали выводить. Эбби стоял на амвоне, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место приходит ледяная, всепроникающая усталость и ясное, как удар колокола, понимание. Он не просто произнёс речь. Он объявил войну. Войну своему прошлому, войну тем, кто хотел бы видеть его вечной марионеткой, и войну с самим устройством этого жестокого мира. Первый залп был сделан. Теперь ему предстояло держать ответ. Он повернулся и медленной, уверенной походкой направился в боковые покои, где его уже ждали — и где, он знал, его ждёт первый вызов. Позади, в нефе собора, ещё долго стоял гул нестихающих голосов.