Необычное лето

Костёр догорал. Тимофей как раз дошёл до самого страшного места — проводница заходит в купе, а там никого, хотя билет был продан, — когда Варя бесшумно поднялась с бревна. — Я в туалет, — шепнула она Ане. Аня кивнула, не отрываясь от истории. Никто не обернулся. Давид смотрел на Рому. Рома смотрел в огонь. Тимофей вещал про призраков на железной дороге. Варя скользнула в темноту. Она не пошла к туалетам. Она пошла к административному корпусу.

***

Давид заметил, что сестры нет, только когда Тимофей закончил историю и дети зашумели, требуя добавки. — Варя где? — спросил он у Ани. — В туалет ушла. — Давно? — Минут десять. Давид посмотрел на тёмный корпус. Что-то ёкнуло внутри. — Я схожу проверю, — сказал он Роме. Рома кивнул, но взгляд его стал внимательнее. Давид пошёл к корпусу. Туалеты были на первом этаже, дверь открыта, внутри пусто. Он проверил второй этаж, третий. Никого. Он вышел на крыльцо и увидел её. Варя сидела на нижней ступеньке, обхватив колени руками. Рядом с ней на дереве лежала стопка бумаг — старых, пожелтевших, кое-где скреплённых ржавой скрепкой. — Варь. Она не ответила. — Варя, — он подошёл ближе, сел рядом. — Что это? Она медленно повернула голову. Лицо у неё было белое, даже губы побледнели. Глаза — огромные, тёмные, без обычного живого блеска. — Я не хотела, — сказала она тихо. — Я просто хотела посмотреть, что она прячет. Думала, может, письма какие-то или фотографии. — Откуда ты знала про ящик? — Ты с Ромой говорил. В столовой. Я слышала. Давид выдохнул. Не злость — что-то другое, тяжёлое и тоскливое. — Дай сюда. Она протянула бумаги. Руки у неё дрожали. Давид взял верхний лист. Это были показания. Детским, корявым почерком, с кляксами и исправлениями. «Я видела в окно. Стоял у озера. Высокий, очень высокий. Длинные руки. Лица не видела, потому что у него не было глаз. Просто гладкое место». Дальше — подпись и дата. Август прошлого года. Давид перевернул лист. «Она сказала, что пойдёт рисовать закат. Я не пошла, потому что устала. А утром её не было. Я видела в окно этого человека за день до того. Не сказала никому, думала, показалось». Ещё одна подпись. Другая фамилия. Лист за листом, лист за листом. Дети, вожатые, даже кто-то из поваров. Все говорили об одном: высокий, тонкий, без глаз. Кто-то видел его у озера. Кто-то — у малинника. Кто-то — прямо под своими окнами, в ночь перед тем, как Лиза ушла. — Я прочитала всё, — сказала Варя шёпотом. — Там, в конце, заключение. Официальное. Написано: «Несчастный случай. Свидетельские показания признаны недостоверными, вызванными стрессом и коллективным внушением». — Но ты не веришь? — Я видела малинник, Давид. — Она подняла на него глаза. — Я слышала, как шепчутся кусты. В первый же день. Думала, показалось. А теперь… Она не договорила. Давид сидел, сжимая бумаги. Края листов мялись под пальцами. — Иди к костру, — сказал он. — Никому не говори. Я разберусь. — Ты не прогонишь меня? — За что? — За то, что влезла. Давид посмотрел на неё. Маленькая, рыжая, с упрямым подбородком. Та же, что пять лет назад на кухне. — Ты хотела знать правду, — сказал он. — Я тоже хочу. Мы с тобой в одной лодке, помнишь? Варя кивнула. — Иди. Она ушла. Давид посидел ещё минуту, глядя на тёмные окна административного корпуса. Потом встал и пошёл к костру. Рома стоял чуть в стороне от круга, делая вид, что поправляет дрова. На самом деле ждал. Давид подошёл, сунул бумаги ему в руки. — Прочитай. Рома посмотрел на верхний лист. Потом на второй. Потом на третий. Лицо его не изменилось. Только пальцы, державшие бумагу, побелели. — Откуда? — Варя. — Она прочитала? — Всё. Рома молчал долго. Огонь освещал его лицо снизу, делая тени глубже, резче. — Высокий, — сказал он наконец. — Без глаз. — Ты веришь? — Я верю тому, что написано. Двенадцать человек видели одно и то же. Независимо друг от друга. Детей опрашивали по отдельности, они не могли сговориться. — Значит, это был кто-то реальный. — Или что-то. Давид посмотрел на лес. Там, за корпусом, темнел малинник. Тихий, неподвижный. — Что нам делать? Рома сложил бумаги, аккуратно, уголок к уголку. — Сначала — закончить смену. Сделать так, чтобы с детьми ничего не случилось. Потом — искать дальше. — А если это повторится? — Значит, мы будем готовы. Давид смотрел на него. Рома стоял ровно, как всегда. Только в глазах — не обычная холодная решимость, а что-то другое. Почти страх. Почти ярость. — Ром. — М? — Ты не один. Рома поднял глаза. — Я знаю, — сказал он. — Ты тоже. Они стояли у догорающего костра, между спящим лесом и спящим лагерем, и держали в руках бумаги, которых не должны были видеть. Где-то в темноте хрустнула ветка. В этот раз Давид обернулся.

***

Следующие три дня прошли в каком-то лихорадочном ритме. Давид почти не спал. Он вставал раньше всех, будил детей, вёл театралку, следил за прогулками, проверял комнаты перед отбоем — и всё это с таким напряжённым лицом, что даже Сеня перестала донимать его вопросами про Гарри Поттера. — Ты как заведённый, — сказал Тимофей в четверг вечером, когда Давид в четвёртый раз за час перепроверял список дежурств. — Сядь. Выдохни. — Я в порядке. — Ты не в порядке. У тебя глаз дёргается. Давид потёр левый глаз и промолчал. Рома тоже молчал. Но он смотрел. Он смотрел, как Давид ходит по коридорам быстрее обычного, как замирает на секунду у каждого окна, как всматривается в лес на прогулках — не расслабленно, а хищно, будто ждёт нападения. Как говорит с детьми чуть громче, чем нужно, и улыбается чуть шире, чем искренне. Рома видел это. И каждый раз, когда Давид ловил его взгляд, отворачивался первым.

***

В пятницу случилось две вещи. Первая: Ангелина на театралке впервые за всю смену улыбнулась. Не насмешливо, не снисходительно, а по-настоящему — когда её Драко наконец-то сказал свою главную фразу: «Я не умею просить» — и сказал её так, что у Карины на глаза навернулись слёзы. — Это гениально, — выдохнула Сеня. — Ты гений. — Я знаю, — ответила Ангелина, но улыбку не спрятала. Давид должен был радоваться. Вместо этого он заметил, что Рома не смотрит на сцену. Рома смотрит в окно. На лес. Вторая случилась после ужина. Тимофей увёл детей на волейбол, Варя помогала Олесе поливать мандрагору, а Давид зачем-то пошёл на склад за новым блокнотом — у Ромы кончились страницы. Он нашёл его не на складе. Рома сидел в пустом актовом зале, на краю сцены, и держал в руках те самые бумаги. Не все — только копии показаний, которые он сделал тайком. Он перечитывал их при свете старого софита, и лицо у него было такое, будто он пытается выучить текст наизусть. — Ром. Рома поднял голову. Не вздрогнул, не отдёрнул руки — просто посмотрел. — Ты здесь. — Я ищу тебя полчаса. — Давид подошёл ближе. — Что ты делаешь? — Анализирую. — Что именно? Рома помолчал. Потом заговорил — ровно, без интонаций, как зачитывал доклад: — Двенадцать свидетелей. Восемь детей, три вожатых, один сотрудник кухни. Все описывают одну и ту же фигуру: рост выше двух метров, неестественно тонкие конечности, отсутствие глаз. Шестеро утверждают, что видели «свечение» или «белую дымку» вокруг головы. Двое — что слышали шёпот, хотя фигура не открывала рта. — Ром… — Временной промежуток: все наблюдения зафиксированы в период с 23 по 27 июля прошлого года. Пик — ночь с 26 на 27. Лизу видели в последний раз вечером 27-го. — Рома. — Я составил карту перемещений. Если предположить, что свидетельства не ложные, объект двигался по определённой траектории. От малинника к озеру, от озера к корпусам. Не заходил внутрь, только наблюдал. Гипотетически… — Хватит. Рома замолчал. Давид стоял перед ним, сжимая кулаки. — Ты не спишь третью ночь, — сказал он. — Тимофей говорит, ты встаёшь в пять утра и сидишь с этими бумагами. Ты не ешь нормально, не разговариваешь с детьми, даже в блокноте перестал писать расписание. Ты только это. — Кто-то должен. — Что? — Кто-то должен это делать. — Рома поднял на него глаза. — Систематизировать. Анализировать. Искать закономерности. Потому что если не я, то кто? — А я? — Ты — держишь отряд. Дети тебя слушают. Ира впервые заговорила на репетиции, потому что ты с ней сидел и репетировал. Ангелина улыбнулась. Сеня перестала требовать «Тетрадь смерти» каждый день. Это ты. — Это мы. — Нет. — Рома покачал головой. — Я не умею так. Я умею только это. — Он кивнул на бумаги. — Собирать факты. Искать угрозы. Просчитывать риски. Если я перестану это делать, мы пропустим что-то важное. — Или ты просто сгоришь. Рома молчал. — Ты не один, — сказал Давид. — Я уже говорил это. И повторю ещё раз. Ты. Не. Один. — Я знаю. — Тогда почему ведёшь себя так, будто не знаешь? Рома смотрел на него. В свете софита его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Под глазами залегли тени. — Потому что если я остановлюсь, — тихо сказал он, — мне станет страшно. Давид сел рядом. — Чего ты боишься? Рома не отвечал долго. Огонь в софите потрескивал, тени плясали по стенам. — Что мы не успеем, — сказал он наконец. — Что это случится снова, а мы будем просто смотреть. Что я опять буду только записывать, вместо того чтобы сделать. — Опять? Пауза. — В школе у меня был друг, — сказал Рома. — Коля. Мы сидели за одной партой три года. Он любил физику и ненавидел физру. В восьмом классе его начали травить. Я знал. Я видел. Я записывал в блокнот, кто что сказал, кто что сделал. Думал, если соберу достаточно доказательств, пойду к классной, и она решит проблему. — И что? — Я собрал двадцать три страницы. А потом Коля выпрыгнул из окна. — Рома говорил ровно, без дрожи. — Он остался жив. Сломал позвоночник, но выжил. Перевёлся в другую школу. Мы больше не общались. Давид молчал. — Я до сих пор храню тот блокнот, — сказал Рома. — Двадцать три страницы фактов, которые ничего не изменили. — Это не твоя вина. — Я знаю. — Рома повернул голову. — Но я всё равно каждую ночь думаю: если бы я тогда не записывал, а действовал — было бы по-другому? — Ты был ребёнком. — Сейчас я не ребёнок. — Сейчас ты вожатый. И ты не просто записываешь. Ты ищешь правду. Это не одно и то же. Рома посмотрел на него. Долго, пристально. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — сказал Давид. — Потому что я тоже ночами не сплю. И тоже боюсь. И тоже думаю: а вдруг мы что-то пропустим? А вдруг завтра случится то же самое, а мы будем сидеть у костра и рассказывать страшилки? — И что тебя останавливает? — Ты. Рома замер. — Я? — Ты сидишь рядом, — сказал Давид. — И сходишь с ума от этих бумаг. И не ешь, не спишь, не разговариваешь с детьми. И я смотрю на тебя и думаю: если я тоже перестану быть нормальным, кто будет варить кашу и слушать Сенины монологи про Кощея? Кто будет сидеть с Ирой, пока она учит монолог? Кто скажет Ангелине, что её Драко — лучший Драко на свете? Рома молчал. — Мы команда, — сказал Давид. — Ты, я, Тимофей. Даже Варя теперь в это втянута. Ты не должен тащить всё один. И я не должен. Мы тащим вместе. Или не тащим вообще. Пауза. — Ты действительно думаешь, что Драко Ангелины — лучший? — спросил Рома. Давид фыркнул. — Ты серьёзно сейчас? — Мне важно. — Да, чёрт возьми, лучший. Я чуть не расплакался, когда она сказала про то, что не умеет просить. — Я тоже, — тихо сказал Рома. Они сидели на краю сцены, глядя на пустой зал. Софит мигал, собираясь перегореть. — Знаешь, — сказал Давид, — когда Варя принесла эти бумаги, я подумал: всё, мы вляпались. А потом подумал: но мы вляпались вместе. И почему-то стало легче. — Потому что вместе легче, — ответил Рома. — Даже если вляпался по-крупному. — Это ты сейчас из своего опыта или из блокнота? — Из обоих. Давид усмехнулся. — Давай так, — сказал он. — Ты продолжаешь анализировать, но с тремя условиями. Первое: ты спишь не меньше шести часов. Второе: ты ешь нормальную еду, а не сухомятку из буфета. Третье: ты говоришь мне, если тебе становится страшно. — А ты? — А я перестану дёргаться у каждого окна и разговаривать с детьми голосом робота-убийцы. — Ты не робот-убийца. — А кто? — Ты Гарри Поттер, — сказал Рома. — В очках без диоптрий. Давид закатил глаза. — Это было смешно ровно один раз. — Это было смешно каждый раз. — Нет, не каждый. — Каждый. — Ты невозможен. — Знаю. Они помолчали. Софит мигнул в последний раз и погас. В зале стало темно. — Ром. — М? — Тот блокнот. Про Колю. — Что? — Он у тебя до сих пор? — Да. — Ты можешь его однажды выбросить. — Я знаю. — Но не сейчас. — Не сейчас. Давид кивнул. — Пошли, — сказал он. — Детей проверять надо. — Иди. Я догоню. Давид встал, сделал шаг, остановился. — Ром. — М? — Ты справишься. Я правда так думаю. Рома посмотрел на него. В темноте не было видно лица, только силуэт. — Спасибо, — сказал он. Давид кивнул и вышел.

***

Ночью ему приснился Коля. Незнакомый парень с грустными глазами, который сидел на подоконнике и смотрел вниз. Давид хотел подойти, но не мог пошевелиться. А потом рядом с Колей появился Рома — маленький, школьный, с блокнотом в руках. Как его представила фантазия Давида. Он что-то писал, не поднимая головы. — Ром, — позвал Давид. Рома поднял глаза. — Я не записываю, — сказал он. — Я уже не записываю. И захлопнул блокнот. Давид проснулся в холодном поту. За окном шумел лес. Рома спал на своей кровати — ровно, почти не дыша. Бумаги лежали на тумбочке, аккуратно сложенные стопкой. Давид посмотрел на них. Потом на Рому. И почему-то улыбнулся.

***

Утром Рома проснулся первым. Давид слышал сквозь сон, как он встаёт, как бесшумно одевается, как открывает тумбочку и замирает на секунду. А потом — лёгкий, почти невесомый звук. Бумага. Рома перекладывал документы. Давид открыл глаза. Рома стоял у окна со стопкой в руках. Свет только начинал сочиться в комнату, серый, утренний, безжалостно честный. Он освещал профиль Ромы — прямую линию носа, сжатые губы, тени под глазами, которые за три дня стали глубже. — Ты обещал спать, — сказал Давид. Рома вздрогнул. Обернулся. — Я спал. — Шесть часов? — Почти. — Рома. — Пять с половиной. Давид сел на кровати, потёр лицо ладонями. — Положи бумаги. Иди завтракать. — Я не голоден. — Ты обещал есть нормальную еду. Рома молчал. Смотрел на документы, будто пытался выжечь в них дыру взглядом. — Я не могу перестать, — сказал он тихо. — Я пытаюсь. Не получается. Давид встал. Подошёл к окну. Встал рядом. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Рома повернул голову. — Человека, который пытается удержать весь мир руками. И удивляется, что у него болят пальцы. — Это метафора? — Это констатация. Рома почти усмехнулся. Совсем чуть-чуть, уголком рта. — Ты теперь говоришь как я. — Ты плохо на меня влияешь. — Я знаю. Давид протянул руку. Не спрашивая, не объясняя — просто протянул, ладонью вверх. Рома посмотрел на его руку. Потом на бумаги. Потом снова на руку. — Отдать тебе? — спросил он. — Нет. Просто… дай сюда. Рома не понял. Но отдал. Давид взял стопку, переложил на свою тумбочку, поверх блокнота и ручки. Потом взял Рому за запястье — быстро, будто боялся передумать — и разжал его пальцы. — Ты несёшь это уже три дня, — сказал он. — Твоя очередь передавать эстафету. — Это не эстафета. — А что? Рома смотрел на свою пустую ладонь. Потом на Давида. Потом снова на ладонь. — Я не знаю, — сказал он. — Вот и я не знаю. — Давид убрал руку. — Но носить одному — тяжело. Давай по очереди. Рома молчал долго. Потом кивнул. — По очереди, — повторил он. — Ага. — Сегодня твоя очередь. — Значит, моя. Рома посмотрел на него. В сером утреннем свете его глаза казались почти прозрачными, без обычной холодной стали. — Спасибо, — сказал он. — Ты уже говорил. — Я повторю. — Не надо. — Надо. Давид фыркнул и отвернулся к окну. За стеклом просыпался лес. Где-то крикнула птица. Малинник темнел вдали, спокойный, неподвижный. — Сегодня пятница, — сказал Давид. — У нас театралка. Сеня хочет прогонять первую сцену. — Я помню. — И вечером костёр. Тимофей обещал рассказать про поезд-призрак. — Я тоже помню. — И надо проверить, не забыл ли кто куртку в столовой. — Давид. — Что? Рома смотрел на него. — Ты отвлекаешься. — Да. — Это работает. — Я знаю. Они стояли у окна, плечом к плечу. За их спинами заворочался Тимофей, что-то пробормотал во сне и снова затих. — Ром. — М? — Тот сон. Про Колю. Он тебе часто снится? Рома помолчал. — Раньше часто. Сейчас реже. — А что изменилось? — Я не знаю. — Рома смотрел в окно. — Может быть, я перестал ждать, что прошлое можно исправить. — А что можно? — Будущее. Немножко. Давид кивнул. — Немножко — уже хорошо. — Ты правда так думаешь? — Правда. Рома посмотрел на него. Долго. Пристально. Так, что Давиду стало жарко даже в прохладной утренней комнате. — Мне пора будить детей, — сказал Давид. — Пора. — Я пойду. — Иди. Давид сделал шаг к двери. Потом остановился. — Ром. — М? — Сегодня твоя очередь спать. Не анализировать, не просчитывать, не искать закономерности. Просто спать. Договорились? Рома смотрел на него. — Договорились, — сказал он. Давид кивнул и вышел в коридор.

***

В коридоре уже было шумно. Антон и Матвей спорили, чья очередь умываться. Лев стоял у окна с таким видом, будто ему всё равно, но на самом деле ждал завтрака. Ира и Аня тихо переговаривались у своей двери. — Доброе утро, — сказал Давид. — Доброе, — отозвалась Ира. И чуть заметно улыбнулась. Давид пошёл будить остальных. За его спиной, в комнате вожатых, Рома сел на кровать и закрыл глаза. Он не взял блокнот. Не открыл тумбочку. Просто сидел и слушал, как за стеной начинается новый день. Впервые за три дня ему не хотелось ничего анализировать. Ему хотелось, чтобы утро продолжалось.