Необычное лето

Автобус мерно гудел, проглатывая километры трассы «Дон». Воронеж остался где-то позади, за пыльными тополями и водонапорными башнями, а впереди, согласно маршруту, значились три дня дороги, Красноярск и лагерь «Огонек». Давид Кудыкин ткнулся лбом в холодное стекло и снова застонал. — Варь, я серьезно. Это ошибка. Я в детстве из «Следопытов» сбежал через дырку в заборе, а теперь меня хотят сделать ответственным за этих… за этих людей? — За детей, — поправила сестра, не отрываясь от телефона. — И вообще, прекрати ныть. У тебя лицо красное становится под цвет волос. Смотри, у тебя будет отличная практика. Напишешь репортаж «Жизнь пионеров в эпоху… эпоху…» — В эпоху, когда я хочу жрать и спать, а не считать ложки в столовой, — мрачно закончил Давид. — И это не пионеры. Это просто дети. Орда голодных, шумных детей, которых я должен чему-то учить. Позади них, через проход, кто-то коротко хмыкнул. — Учитель из тебя будет тот еще. Давид резко обернулся. На соседнем сиденье, развалившись с таким видом, будто ехал в личном такси, а не в душном лагерном автобусе, сидел парень в оранжевой футболке, кричащей настолько, что хотелось прикрыть глаза. Светлые волосы торчали в разные стороны, в брови поблескивал пирсинг. — А ты вообще кто? — насторожился Давид. — Тимофей Краснов. Тоже практикант. Только я в отличие от некоторых еду отдыхать. Ну, то есть работать, конечно, — Тимофей широко и совершенно беззастенчиво улыбнулся. — Слушай, рыжий, а ты правда из лагеря сбегал? Прикол. Я обычно дожидался, пока меня выгонят. Эффективнее. — Тебя выгоняли? — подал голос Варя, мигом забыв про телефон. — Обижаешь. Каждую смену. Последний раз — за файер-шоу в спальном корпусе. — Жив остался? — сухо поинтересовался Давид. — Не без потерь. Бровь пробил. Сиденье впереди скрипнуло. Темноволосый парень в идеально выглаженной темно-синей футболке медленно развернулся к ним. У него был спокойный, выверенный взгляд человека, который привык сначала думать, а потом делать. И, глядя на Тимофея, он явно пришел к каким-то неутешительным выводам. — Рома Фамиров, — представился он. Тон не предполагал рукопожатий. — Будем коллегами. — О, питерский, — оживился Тимофей. — Сразу видно. Чай, Достоевский, белые ночи. Будешь нас отчитывать? — Буду бить блокнотом, — невозмутимо ответил Рома, демонстрируя довольно увесистый ежедневник в черной обложке. — По голове. Если дети увидят, что вожатые ведут себя как… — он замялся, подбирая слово. — Как люди? — подсказал Тимофей. — Как стадо неадекватных приматов, — закончил Рома. — Нам крышка. Давид внезапно почувствовал к питерскому коллеге что-то вроде благодарности. Наконец-то адекватный человек. — Поддерживаю. Я вообще не понимаю, почему меня сюда отправили. Я на журналиста учусь, а не на няньку. — Значит, будешь летописцем, — пожал плечами Рома. — Фиксируй ужасы. Потом мемуары напишешь. «Три месяца в аду: признания вожатого». — О, а это идея! — Варя хлопнула в ладоши. — Давид, слушай, это же тема! Будешь вести дневник практики. Тайный. Скандальный. А потом опубликуешь под псевдонимом! — Под псевдонимом «Сдохнуть не встать», — мрачно согласился Давид. Автобус качнуло на повороте. За окном лес сменился полем, поле — снова лесом. Тишина длилась недолго. — Слышали, куда мы едем? — вдруг тихо спросил Тимофей. Игривость из его голоса куда-то ушла. — «Огонек». Лагерь на месте старой турбазы. — И что? — насторожился Давид. — Да так… — Тимофей покрутил в пальцах тонкую сережку в ухе. — Знакомый говорил, его брат туда вожатым ездил года три назад. Вернулся через неделю. — Заболел? — Уволился. Без объяснений. Сказал только, что там… — Тимофей понизил голос до шепота, — малина не по сезону цветет. В автобусе повисла пауза. — И что? — не выдержал Давид. — Малина? Серьезно? Ты хочешь сказать, лагерь знаменит кустами-мутантами? — Я ничего не хочу сказать, — фыркнул Тимофей, возвращаясь в привычное расслабленное состояние. — Просто к слову пришлось. Вдруг тебе, рыжий, все-таки придется брать у малины интервью. — Отстань от него, — вступилась Варя. — Малина — это романтично. А в лагере наверняка красиво. Речка, лес, костры… — Ага, — кивнул Рома, не поднимая глаз от своего блокнота, в котором он что-то быстро чертил. — И три месяца без интернета. Варя побледнела. — Чего? — Розыгрыш, — соврал Давид, бросив на Рому уничтожающий взгляд. Тот даже бровью не повел. Автобус въехал в тоннель. На пару секунд свет погас, и в темноте Давиду вдруг показалось, что за окном, в отражении, мелькнуло чье-то лицо. Бледное, расплывчатое, без глаз. Он моргнул — и видение исчезло. Тоннель кончился. — Долго еще? — капризно протянул Тимофей, зевая. — Я уже успел состариться. — Три часа, — ответил Рома. — Терпи. Давид снова уставился в окно, но теперь он не видел ни леса, ни полей. Перед глазами стояло то лицо. Он тряхнул головой. Мерещится уже с недосыпа. И все-таки, когда автобус снова качнуло на стыке асфальта, ему почудилось, что с задних рядов, где не сидело ни души, донесся тихий, едва слышный шепот: — Добро пожаловать в «Огонек». Мы вас заждались… Давид резко обернулся. Ряды пустовали. Тимофей ковырял заусенец, Варя увлеченно строчила кому-то в чат, а Рома методично покрывал страницу блокнота мелким, каллиграфически выверенным почерком. Никто ничего не слышал. Или просто не хотели подавать виду.

***

А список оказался длиннее, чем Давид предполагал. Ему сунули бумагу уже на подъезде к Красноярску, когда автобус, дребезжа на последнем издыхании, вползал в черту города. Двадцать четыре фамилии. Двадцать четыре имени. Двадцать четыре маленьких человека, которые, судя по возрасту, уже умеют открывать рот и задавать неудобные вопросы. — Одиннадцать-пятнадцать, — медленно прочитал Давид. — Это вообще законно? Они же там… переходный возраст. У них гормоны. — У тебя тоже гормоны, — заметила Варя, заглядывая через плечо. — О, смотри, тут Аня есть. И Ира. И Кира. И я! Я в списке! — Ты в списке, потому что мама тебя приписала, — огрызнулся Давид. — А эти… — он ткнул пальцем в фамилии, — эти тут по собственной воле? Им разве не страшно? — Им, может, и страшно, — подал голос Тимофей, растянувшись на двух сиденьях, — а мне теперь точно страшно. Я с детьми вообще не умею. Я с котами умею. Коты молчат и едят, когда дают. А эти… — Говорят, — закончил Рома, не поднимая головы. Он уже что-то записывал. Схему рассадки? Тактический план? Давид заглянул — нет, список покупок. «Чай, сахар, блокнот сменный, валерианка». — Валерианку себе? — уточнил Давид. — Детям, — серьезно ответил Рома. — В чай. Чтобы спали. Тимофей восхищенно присвистнул. — Питерский, ты гений. Давид снова уставился в список. Двадцать четыре имени. Аня, Ира, Кира… Антон, Матвей, Максим… И — Варя. Его сестра. Которая сейчас сидит рядом и с энтузиазмом изучает колонку мальчиков. — О, Лев. Интересно, он Лев по имени или по знаку зодиака? А Тимур красивое имя. А Матвей… — Варя. — Что? — Ты туда отдыхать едешь, — напомнил Давид. — Не знакомиться. — А почему нельзя совмещать? — искренне удивилась Варя. Давид закатил глаза. Тимофей, который, кажется, дремал, вдруг резко сел. — Слушайте, а как мы их вообще различать будем? Я в своей жизни двадцать четыре имени одновременно не запоминал. У меня максимум пять. И то если они написаны на бейджиках. — Будут бейджики, — сказал Рома. — Я уже выяснил. В оргкомитете сказали, что на каждого ребенка подготовили именной значок. — А если потеряют? — Значит, будем называть всех «эй». — Нельзя называть детей «эй», — возразил Давид, чувствуя, как начинает болеть голова. — Это педагогически неправильно. — А ставить двойки — педагогически правильно? — вдруг спросила Варя. Давид замолчал. Он смотрел на список. Двадцать четыре имени. Двадцать четыре судьбы. У кого-то, наверное, родители хотели, чтобы ребенок провел лето с пользой. У кого-то — чтобы просто не сидел дома в телефоне. А у кого-то, возможно, просто не было выбора. Он вспомнил свою учительницу по литературе, Марь Иванну. Та знала по именам всех. И не только по именам — она помнила, у кого собака заболела, у кого брат в армию ушел, у кого мама в больнице. Давид всегда думал, что это просто профессиональная деформация. А сейчас, глядя на этот длинный, бесконечный список, он вдруг подумал: как, черт возьми, она это делала? — Учителям вообще памятник надо ставить, — буркнул он. — Что? — не расслышал Рома. — Говорю, тяжело им. Запомнить всех, фамилии, оценки, кто с кем дружит, кто у кого списывает… А потом еще и родителям звонить. И объяснять, почему двойка. — Двойки ставят не просто так, — заметил Рома. — Да ладно? А по-моему, иногда просто так. Или чтобы казаться строгим. Или потому что настроение плохое. — Или потому что ученик реально не учил, — встрял Тимофей. Давид поднял на него тяжелый взгляд. — Ты на чьей стороне вообще? — Я на стороне справедливости, — осклабился Тимофей. — Но звучало так, будто ты сейчас оправдаешь всех двоечников мира. Тебе не кажется, что для вожатого это странная позиция? Давид хотел огрызнуться, но осекся. А ведь правда. Он едет в лагерь. К детям. Которые будут на него смотреть, слушать, может даже уважать (вряд ли, но вдруг). И он не может вот так, с порога, решить, что учителя — злодеи, а двойки — это произвол. Потому что тогда дети быстро поймут: этому дяде можно сесть на голову. Этот дядя добрый. Этот дядя не поставит двойку. — Блин, — сказал Давид. — Я запутался. — Это нормально, — неожиданно мягко ответил Рома. — У нас три месяца, чтобы разобраться. — Три месяца ада, — поправил Тимофей, но без обычной своей веселости. Автобус остановился. — Приехали, — объявил водитель, не оборачиваясь. — Лагерь «Огонек». Выходим. Давид посмотрел в окно. За воротами, крашеными облупившейся голубой краской, виднелись корпуса. Старые, но ухоженные. Березы вдоль аллеи. И странное, неуловимое чувство, будто за ними кто-то наблюдает. — Добро пожаловать, — пробормотал Давид, сворачивая список в трубочку. Список было двадцать четыре имени. Он засунул бумагу в карман и вышел. За воротами их ждали. На крыльце административного корпуса, скрестив руки на груди, стояла женщина. Возраст её определялся с трудом — могло быть и сорок, и шестьдесят. Короткая стрижка цвета соли с перцем, очки в тонкой металлической оправе, взгляд — рентген. Такие взгляды бывают у завучей, у следователей и у матерей, которые застали сына за перекуром в туалете. Рядом с ней переминался с ноги на ногу мужчина. Молодой, но с такой усталой спиной, будто он уже лет десять таскает на себе этот лагерь. Мятая рубашка, закатанные рукава, в руках — планшет с замусоленными углами. — Практиканты? — спросила женщина. Голос не требовал ответа. Голос констатировал факт. — Э-э… да, — Давид сделал шаг вперёд и тут же пожалел об этом. — Мы… ну, то есть я… — Кудыкин, — перебила она, мельком глянув в планшет, который ей тут же подсунул мужчина. — Давид. Воронеж. — Взгляд переместился на Варю. — А это кто? — Моя сестра. Она отдыхающая. — Отдыхающая у нас в списке есть, — подал голос мужчина, водя пальцем по экрану. — Кудыкина Варвара. 13 лет. Зачислена. — Я Варя, — пискнула Варя и почему-то спряталась за брата. Женщина оглядела оставшихся. — Фамиров. Краснов. — Она произносила фамилии как приговоры. — Ждали двоих, а прислали троих. Ну ничего. В тесноте, да не в обиде. Я — Алла Борисовна, старший педагог. Это — Григорий Степанович, ваш куратор. Григорий Степанович кивнул. У него был такой вид, будто он хочет что-то сказать, но Алла Борисовна продолжает говорить, и значит, лучше потерпеть. — Лагерь у нас маленький, правил немного. Детей не бить, не орать, не доводить до слёз. Если доведёте — разбираться буду лично. — Она поправила очки. — Комаров кормить разрешаю. Водку не пить, мат не использовать, романы на работе не крутить. Вопросы? — А если комары сами пьют? — спросил Тимофей. Алла Борисовна посмотрела на него так, что Тимофей мгновенно перестал существовать. Во всяком случае, он резко захотел стать маленьким и слиться с фасадом. — Список детей видели? — спросила она, обращаясь уже ко всем. — Да, — кивнул Рома. — Двадцать четыре человека. Разный возраст. Без распределения по отрядам. — Правильно. Смена экспериментальная. Хотим посмотреть, как разновозрастная группа взаимодействует в условиях ограниченного пространства. Ваша задача — организовать досуг, следить за режимом и не допустить членовредительства. — Она сделала паузу. — Ни детского, ни собственного. — А если они сами друг друга… — начал Давид и осекся под её взглядом. — Тогда вы отвечаете. Вы — взрослые. — Алла Борисовна обвела их рукой. — Ну, почти. Григорий Степанович наконец решился открыть рот. — Я вам план смены скину на почту, — сказал он тихо, будто оправдываясь. — Там мероприятия, кружки, дежурства… Вы не бойтесь, первые дни просто присматривайтесь. Дети как дети. — Дети как дети, — эхом повторила Алла Борисовна, и в её голосе Давиду почудилось что-то странное. — В прошлом году тоже были дети как дети. — А в прошлом году что случилось? — спросил Рома. Тишина. Григорий Степанович уставился в свой планшет. Алла Борисовна сняла очки, протерла стекла кончиком платка, надела обратно. — Ничего, — сказала она. — Обычная смена. И добавила, уже отворачиваясь: — Корпуса покажу. Вещи не забудьте. И главное: дальше малинника без меня не ходить. Заблудитесь. — Почему именно малинник? — не выдержал Давид. Алла Борисовна обернулась. — Потому что там тропинки путаются, — ответила она. — А ещё потому, что я так сказала. Она развернулась и зашагала к корпусам, не проверяя, идут ли за ней. Григорий Степанович задержался на крыльце. — Вы это, — шепнул он, косясь на удаляющуюся спину начальницы. — Про малинник правда. И ещё… ну, если вдруг ночью странные звуки услышите — не обращайте внимания. Это старый корпус оседает. — А если не старый? — уточнил Тимофей. Григорий Степанович посмотрел на него с выражением человека, который уже пожалел, что открыл рот. — Всякое бывает, — сказал он и быстро зашагал догонять Аллу Борисовну. — Я ничего не понял, — признался Давид. — А что тут понимать? — пожал плечами Рома. — Лагерь как лагерь. Обычный. С малинником. И с оседающими корпусами. — И с прошлогодними детьми, — добавила Варя. — Прошлогодние дети уже уехали, — отрезал Давид. — Ага. — Варя подняла на него большие голубые глаза. — Уехали. Она не сказала «домой». Но Давид почему-то подумал именно об этом.