Необычное лето

Корпуса оказались старыми, но чистыми. Краска на полу местами стерлась до дерева, окна в спальнях выходили на лес, и от этого в комнатах стоял зеленоватый, аквариумный свет. Пахло хвоей и ещё чем-то неуловимо сладким — то ли малиной, то ли просто приближающимся вечером. Григорий Степанович вручил им три карточки из ламинированного картона и исчез так быстро, будто его телепортировали. — Вожатые, — прочитал Давид вслух. — Кудыкин Д. Двадцать четвёртый шрифт, и моё лицо в пол-листа. Зачем? — Чтобы дети знали, кого бояться, — сказал Тимофей, с удовольствием вешая бейдж на шею. — Краснов Т. Звучит. Солидно. — У тебя там фотография, где ты с языком, — заметил Рома. — Это характер. Рома промолчал, но бейдж надел. Аккуратно, чтобы карточка лежала строго по центру груди. Варя крутилась рядом, пытаясь заглянуть в список комнат, который Давид держал в руках. — Дай посмотреть! Я хочу с кем-нибудь нормальным! — Ты будешь жить с девочками твоего возраста, — отрезал Давид. — Я уже посмотрел. Двухместных мало, четырёхместных больше. Некоторые по три человека. Надо распределить. — Давай методом тыка, — предложил Тимофей. — Давай методом «заткнись и дай подумать», — огрызнулся Давид. Рома протянул руку. — Дай список. И ручку. Давид отдал. Рома сел на подоконник, положил бумагу на колено и замер. — Что ты делаешь? — не выдержал Давид через минуту. — Думаю. — Долго? — Чем дольше, тем меньше потом перерасселять. — Рома поднял глаза. — Или хотите в первую же ночь получить драку из-за того, что кто-то занял чужую тумбочку? — Хорошо, — сдался Давид. — Думай. А мы пока… — Пойдём опрашивать, — закончил Тимофей неожиданно серьёзно. — Спросим, кто с кем хочет. И кто с кем не хочет. — Ты? Серьёзно? — Давид скептически прищурился. — А что такого? Я с людьми работать умею. — Тимофей поправил бейдж. — Я в «Пятёрочке» кассиром работал. Там такие бабки бывают — любой лагерь отдыхает. Спорить с этим было трудно.

***

Дети начали подъезжать после обеда. Первыми приехали московские — две девочки, Аня и Ира, двенадцать лет, с одинаковыми чёлками и разными чемоданами. Аня говорила быстро и смотрела исподлобья, Ира молчала и пряталась за подругу. — Вы вожатые? — спросила Аня, окинув троицу оценивающим взглядом. — Молодые. — Это плохо? — спросил Тимофей. — Это неизвестно, — пожала плечами Аня. — Мы с Ирой хотим в одну комнату. И ещё с Кирой. Она тоже из Москвы, мы договаривались. — Кира когда приезжает? — спросил Давид, пытаясь делать заметки в телефоне. — Следующим автобусом. — Запишем. Следующим приехал Антон. Двенадцать лет, светлый ёжик волос, на футболке — «Смешарики». Он долго мялся у входа, пока Тимофей не подошёл и не спросил прямо: — Слушай, ты вообще с кем хочешь жить? Антон поднял глаза. — А можно… один? — Нельзя, — отрезал Давид из-за спины. — Почему? — Потому что места мало. — Тогда с Матвеем, — быстро сказал Антон. — Мы в футбол во дворе играли. Он нормальный. — Матвей в списке есть, — кивнул Рома. — Двенадцать лет. Записал. Через час лагерь наполнился голосами. Приехала Кира — высокая, спокойная, с книгой в руках. Увидела Аню и Иру, коротко кивнула и встала рядом. Приехал Лев — тринадцать лет, плотный, с видом человека, который уже всё про всех понял и оно ему не нравится. На вопрос о соседях буркнул «мне всё равно» и уткнулся в телефон. Приехали Вика с Дашей — пятнадцать лет, неприступные, как две крепости. Встали в углу, переглянулись и синхронно надели наушники. — С этими будет весело, — пробормотал Тимофей. — С этими надо аккуратно, — поправил Рома. — Они старшие. Им с младшими неинтересно, друг с другом — слишком тесно. Нужно развести по разным комнатам, но чтобы не обиделись. — И как ты это сделаешь? Рома промолчал, но в блокноте прибавилось записей. К шести вечера прибыли все. Давид стоял посреди холла и смотрел на двадцать четыре лица, и у него начинала болеть голова. Карина плакала, потому что потеряла заколку. Сеня и Олеся, тринадцатилетние подруги, громко выясняли, кто будет спать у окна. Тимур и Арсений, оба четырнадцати, молча мерили друг друга взглядами — похоже, история у них была ещё до лагеря. — Так, — Давид хлопнул в ладоши. — Давайте по порядку. Никто не дал. — Давид, — тихо сказал Рома, — иди лучше к тем, кто спокойный. С этими я сам. — А я? — подскочил Тимофей. — А ты иди к тем, кто весёлый. И сделай так, чтобы они остались весёлыми, но тихими. — Это как? — Не знаю. Ты же у нас креативный. Тимофей задумался на секунду, потом подошёл к группе мальчиков, которые уже начали пихаться, и громко сказал: — Кто первый расскажет анекдот, того поселю с видом на столовую. — А там правда вид? — спросил кто-то. — Нет, — честно ответил Тимофей. — Но звучит круто. Через пять минут он сидел в кругу детей и записывал анекдоты в телефон. Пока что никто не подрался. Давид выдохнул. К нему подошла Варя. — Я поговорила с девочками, — сказала она тихо. — Анетта и Василиса хотят вместе, но без Ангелины. Ангелина громко дышит. — Что значит «громко дышит»? — Я не знаю. Они так сказали. И ещё Вика с Дашей хотят только вдвоём, но Алла Борисовна сказала, что двухместных всего две, и одну уже заняли под склад. — Под склад? — Григорий Степанович сказал, там малиновое варенье хранят. Прошлогоднее. Давид посмотрел на Рому. Рома посмотрел на Давида. — Ладно, — сказал Давид. — С вареньем разберёмся потом. Давай сюда свои записи. К девяти вечера у них был черновик. Рома настаивал на том, чтобы не селить детей строго по возрастам, потому что «иначе старшие начнут терроризировать младших или просто не заметят их существования». Тимофей настаивал на том, чтобы хотя бы одну комнату сделать тематической. Давид настаивал на том, чтобы вообще всё это закончить и пойти спать. В итоге сошлись на компромиссе. — Значит, так, — объявил Давид, собрав детей в холле. — Комнаты распределены. Списки повесим на доске через пять минут. Кто хочет поменяться — подходить к нам по одному, без истерик. — А если мы не хотим с тем, с кем нас поселили? — спросил Лев. — Тогда приходи, будем разбираться. — А если я хочу с тем, с кем нельзя? — Тогда тем более приходи. — Давид устало потёр переносицу. — Мы тут вообще-то для этого. Лев хмыкнул, но промолчал. Через час все разошлись по комнатам. Коридоры наполнились звуками раскладываемых вещей, приглушёнными спорами и редким смехом. Варя получила комнату с Аней, Ирой и Кирой — сама попросила, и Давид не стал спорить. Тихие, читающие, без внезапных ночных тусовок. Идеально. Антон и Матвей поселились вместе с Ваней и Егором — получилась чисто футбольная компания. Вика с Дашей заняли тот самый двухместный, освобождённый от варенья. Григорий Степанович лично перетаскал банки на склад, тяжело дыша и косясь на практикантов. — Должен же быть в лагере авторитет, — сказал Рома, наблюдая за этой картиной. — Ты про Григория Степановича? — уточнил Тимофей. — Про варенье. Они стояли на крыльце и смотрели, как в окнах загорается свет. — День прошёл, — сказал Давид. — Ага, — кивнул Рома. — Никто не убит, — добавил Тимофей. — Пока. Они помолчали. Где-то в глубине лагеря, за корпусами, у малинника, хрустнула ветка. Давид обернулся. Никого. — Мерещится, — сказал он вслух. Никто не ответил. Григорий Степанович говорил: старый корпус оседает. Но старый корпус был слева. А ветка хрустнула справа. Там, где начиналась тропинка в лес. Давид поёжился и пошёл в дом.

***

Их комната оказалась на втором этаже, в торце коридора. Давид толкнул дверь и замер на пороге. Внутри было… нормально. Даже уютно. Три кровати — железные, с панцирными сетками, но заправлены свежим бельём. Три тумбочки. Два платяных шкафа, видавших виды, но с целыми дверцами. И окно, большое, до пола, выходящее прямо в лес. — Ого, — сказал Тимофей, заходя следом. — У нас есть окно. — У всех есть окна, — заметил Рома. — Но у нас оно с видом. — Вид как вид. Деревья. — Ты безнадёжен. Тимофей плюхнулся на ближайшую кровать, с наслаждением вытянул ноги и закрыл глаза. Рома аккуратно повесил в шкаф куртку, достал блокнот, положил на тумбочку строго параллельно краю. Давид стоял у окна и смотрел, как сумерки заливают лес синим. — Три месяца, — сказал он. — Только начали, — отозвался Рома. — Это оптимизм или фатализм? — Это констатация факта. Давид хотел ответить, но в этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла Варя, запыхавшаяся и сияющая. — Там огонёк! Всех зовут! Григорий Степанович сказал, знакомиться будем. Вставайте, вставайте! — Мы только пришли, — простонал Тимофей, не открывая глаз. — Ничего, потерпишь. Ты вожатый! — Я временный вожатый. — Временных не бывает, — отрезала Варя. — Пошли. Тимофей открыл один глаз, посмотрел на неё, вздохнул и поднялся. — У тебя характер, знаешь ли… — Мама говорит, бойкий. — Мама права.

***

Костёр ещё не разжигали — решили обойтись без дыма в первый день. Вместо этого на поляне за столовой расставили скамейки в круг, а в центре поставили большой керосиновый фонарь. Свет от него падал на лица мягко, почти по-домашнему. Дети сидели кто где. Кто-то прижимался к друзьям, кто-то, наоборот, держался особняком. Рома встал у фонаря, держа в руках блокнот. — Правило одно, — сказал он. — Говоришь по очереди. Имя, возраст, чем увлекаешься. Можно не всё, можно коротко. Можно длинно. Но не мешаем друг другу. — А можно мат? — спросил кто-то из мальчиков. — Нельзя. — А почему? — Потому что Алла Борисовна услышит. Вопросы закончились. Первой вызвалась Сеня. Она вскочила со скамейки, поправила кепку — ярко-розовую, с пайетками — и выдала на одном дыхании: — Зовите Сеней, мне тринадцать! Катаюсь на скейте, рисую, пишу истории, хожу в театралку и на волейбол! Могу накрасить кого-нибудь! Шарю за очеееееень много аниме! Кто-нибудь смотрел «Тетрадь смерти»? Рука в темноте поднялась не сразу. — Я смотрела, — тихо сказала Ира, та самая стеснительная девочка с чёлкой. — Только… давно. Сеня просияла. — Отлично! Завтра обсудим! Я тут мангу привезла, могу дать почитать! Ира кивнула и спрятала улыбку в плечо. Давид переглянулся с Ромой. Контакт установлен. Дальше пошло легче. Антон сказал, что любит «Смешариков» и футбол, и не любит, когда кто-то трогает его вещи без спроса. Кира коротко бросила «Кира, двенадцать, читаю», и этого, кажется, было достаточно. Лев буркнул «Лев, тринадцать, мне всё равно» и замолчал, но через паузу добавил «…люблю собак» — и отвернулся, будто это было личное признание. Вика с Дашей говорили по очереди, как заправские синхронистки. — Вика, пятнадцать, фотографирую. — Даша, пятнадцать, пишу стихи. — Иногда вместе. — Да. — Вместе снимаем и пишем. — Типа коллаборации. — Ага. Рома записывал. Тимофей сидел на скамейке, подперев щеку рукой, и почему-то улыбался. Давид ловил себя на том, что тоже улыбается. Егор сказал чётко, глядя прямо перед собой: — Меня зовут Егор, мне двенадцать. Люблю футбол. Не люблю, когда обижают. И замолчал. Кто-то из мальчиков хмыкнул. Егор не обернулся. Давид посмотрел на него внимательнее. Спокойный взгляд, прямая спина. Такие обычно не лезут первыми, но и в обиду себя не дадут. И других — тоже. — Хорошо, — сказал Рома. — Записал. Когда круг дошёл до Толика, тот долго мялся, ковырял скамейку ногтем и наконец выдавил: — Толик. Тринадцать. Увлекаюсь… ну, техникой. Разбираю и собираю. Часы там, телефоны… Это всё. — Это круто, — вдруг сказал Тимофей. — У меня наушники сломались, можешь посмотреть? Толик поднял глаза. — Могу. Если не чинил такие, но попробую. — Договорились. Давид снова переглянулся с Ромой. Тот едва заметно кивнул. К концу круга все двадцать четыре имени легли в блокнот. Кто-то говорил много, кто-то — скупо, но никто не промолчал. Даже Ангелина, которую Анетта и Василиса описывали как «громко дышащую», сказала, что любит танцевать, и сказала это тихо, но твёрдо. — Ещё раз всем спасибо, — подвёл итог Рома. — Завтра подъём в восемь, зарядка, завтрак, потом знакомство с территорией. Вопросы? — А правда, — подал голос Арсений, четырнадцать лет, — что здесь малинник странный? Тишина стала плотнее. — В смысле — странный? — осторожно спросил Давид. — Ну… — Арсений пожал плечами. — Мне брат говорил. Он сюда в прошлом году ездил. Сказал, там малина не по сезону цветёт. И ещё… не знаю, это глупости наверное. — Что — ещё? — Что кусты шепчутся, если ночью подойти. Кто-то нервно хихикнул. Кто-то обернулся на тёмный край поляны, где угадывалась тропинка в лес. — Лагерные байки, — громко сказал Тимофей. — В каждом лагере есть такое. То ли кусты шепчутся, то ли призрак пионера бродит. Не берите в голову. — А у вас в лагере что было? — спросила Олеся. Тимофей открыл рот, закрыл, посмотрел на Рому. Рома посмотрел на Давида. Давид посмотрел на фонарь. — В нашем лагере, — сказал он медленно, — был случай с компотом. Но это долгая история. — Расскажи! — потребовала Сеня. — В другой раз. Поздно уже. Дети зашумели, но Рома поднял руку, и шум стих. — По комнатам, — сказал он. — Через полчаса проверяю. — Как в армии, — вздохнул кто-то, но беззлобно. Поляна опустела. Кто-то убежал вперёд, кто-то шёл медленно, обмениваясь телефонами и обещаниями завтра встретиться. Сеня догнала Иру, и они пошли рядом — розовая кепка и тёмная чёлка, скейтерша и тихоня. Тетрадь смерти уже обсуждали. Давид остался у фонаря. — Ты про компот что хотел сказать? — спросил Рома, подходя. — Ничего. Просто чтобы они перестали про малинник думать. — Помогло? — Не знаю. — Давид посмотрел на тропинку в лес. — Я сам теперь про него думаю. Рома промолчал. Тимофей зевнул, потянулся и хлопнул обоих по плечам. — Мужики, первый день — окей. Никто не утонул, не сбежал, не подрался. Завтра будет новый день. А сейчас — баиньки. У меня кровать, между прочим, не занята ещё. Он развернулся и зашагал к корпусу, насвистывая что-то из аниме. Давид выключил фонарь. Темнота накрыла поляну, но не полностью — из окон лился тёплый, жёлтый свет. Там, за стёклами, двигались тени. Двадцать четыре ребёнка. Каждый со своим именем, возрастом и историей. — Пойдём, — сказал Рома. — Иду. Ветка хрустнула снова. Давид обернулся. Никого. Только малинник темнел вдали, густой, непроглядный, и ветер шевелил листья — или не ветер. Давид заставил себя не бежать.